глава 34. пределы боли.
— «Человек скован страданием, и лишь тонкая нить отделяет его от исчезновения; но нить эта порой держит и не отпускает.»
Артур Шопенгауэр
♫41 Дивия Шарма сидела в главном зале своей резиденции — одна в пространстве, которое когда-то дышало жизнью, шумом, спорами и страстью. Теперь оно будто выдохнуло последний раз и так и застыло, не решаясь вдохнуть снова. Высокие своды, некогда наполненные голосами, эхом смеха и шелестом дорогих тканей, обратились в каменную пустоту, отражающую каждую её мысль болезненным отзвуком. Воздух здесь был тяжёлым, застоявшимся, пах не благовониями, а пылью, остывшим воском и чем-то неуловимо горьким — словно сами стены впитали привкус утраты.
В былые времена в этом зале всегда горели лампады. Их пламя дрожало в тонких стеклянных колбах, бросая золотые отблески на резные колонны и ковры ручной работы. Пахло сандалом, шафраном, свежими тканями и горячими пряностями, которые слуги приносили на подносах вместе с чашами масалы. Здесь спорили — громко, страстно, искренне. Здесь смеялись, перекрикивая друг друга. Обсуждали земли, налоги, войны, династии, браки и смерти так же буднично, как сегодня никто не решался бы произнести вслух ни одного слова. При её родителях этот зал никогда не знал тишины. Он был живым организмом — капризным, шумным, переполненным энергией. Люди приходили и уходили, оставляя за собой следы переговорами, смехом, заговорёнными обещаниями. А при Кайрасе... Деви болезненно выдохнула. Стоило ему появиться на пороге — и всё вокруг выстраивалось, подчиняясь одному только его присутствию. Его шаги по каменному полу отдавались твёрдой, уверенной поступью власти. Его голос заполнял даже самые глухие углы этого дома, и в этом голосе было что-то неумолимое, хищное и правильное одновременно — то, во что нельзя было не верить. Теперь же зал был пуст. Не просто пуст физически — он был вычищен до самой сути, до костей. Лишён не людей, а смысла. Тишина висела тяжёлым саваном, плотным и липким, как траурная ткань, накрывающая тела перед погребением. Она поглощала каждое движение, каждое дыхание, каждую мысль, заставляя их звучать в её голове невыносимо громко.
Деви лежала на низкой софе, подперев локтем подлокотник. Её пальцы безвольно скользили по шелковистой ткани — когда-то любимой, тёплой, мягкой, теперь же холодной, чужой, как кожа покойника. Материя больше не отзывалась на её прикосновения, не давала того мнимого уюта, который она так отчаянно пыталась притворно почувствовать.