'Имя в тени'. 15

– Мы в безопасности. Сейчас отпущу.

Ее голос был плоским, лишённым эмоций, как инструкция голосового ассистента. Палец с коротко остриженным ногтем нажал на планшете. Раздался слабый, едва уловимый щёлк, будто сработал замок в дорогом сейфе, а следом — облегчающее шипение пневматики. Массивная хромированная клешня, державшая его на весу, разжалась.

Опора исчезла.

Бискас рухнул на холодный металлический пол, ударившись локтем. Боль, острая и ясная, пронзила сустав, но была ничем по сравнению с давящим ужасом, который только что сковал всё его тело. Он лежал, прижимаясь щекой к прохладной, отполированной до зеркального блеска поверхности, хватая ртом воздух. Воздух пах озоном, техническим маслом и… мятой? Да, лёгкий, свежий, почти лекарственный оттенок мяты витал в стерильной атмосфере, странно контрастируя с запахом машин и страха.

Шаги. Лёгкие, бесшумные, но отчётливые на идеально ровном металле. Они остановились рядом. Он поднял взгляд, преодолевая тяжесть в шее, будто его голову отлили из свинца.

Она стояла над ним, чуть склонившись. Её фиолетовые глаза, холодные и бездонные, как космическая туманность, скользнули по его скомканной фигуре без тени интереса. В них не было ни жалости, ни триумфа. Лишь что-то среднее между презрением и усталой досадой — выражение, которое обычно резервируют для неисправного оборудования или случайно наступившего в лужу.

— Чего разлёгся? Идём.

Голос — как удар хлыста. Короткий, резкий, лишённый интонаций. Не приказ, а констатация следующего неизбежного действия. С его обсуждением даже не стоило начинать.

Стиснув зубы до хруста, Бискас оттолкнулся от пола, ощущая, как по ногам пробегает предательская, мелкая дрожь. Гнев начал вытеснять паралич, горячими, густыми волнами поднимаясь от солнечного сплетения к горлу. Он выпрямился, чувствуя каждую зажавшуюся мышцу спины. Его взгляд упёрся ей в спину — узкую, прямую, неприступную, затянутую в чёрную ткань, которая поглощала свет. Эта спина говорила об отсутствии страха и сомнений сильнее любых слов.

— Стой!

Его собственный голос прозвучал хрипло, сдавленно, но твёрже, чем он ожидал. В нём дрожала не только ярость, но и остаток того дикого, животного ужаса, который ещё не успел отступить.

Она замерла, не оборачиваясь. Её поза, полная расслабленной уверенности, выражала лишь один безмолвный вопрос: «Серьёзно? Сейчас?»

— Ты… ты та самая Мятная кошка, — произнёс он, пытаясь вложить в слова обвинение, вызов, но получилась лишь жалкая констатация факта, утонувшая в гуле вентиляции.