Глава 8. Корпус

Линн стояла перед зданием, которого не было на официальной карте лагеря.

Ни в списках, ни в документах, ни в памяти тех, кого она опрашивала.
И только она одна знала, что это место существовало.
И что оно всё ещё помнит.

Здание было низким, обшитым серыми досками, как старая лодка, выброшенная на берег.
Потолок провис, окна — забиты фанерой.
Но дверь... дверь была приоткрыта.

Будто кто-то всё это время ждал.
    •   

Внутри пахло хлоркой, гнилью и чем-то иным — чем-то, что не имело запаха, но ощущалось как тяжесть на груди.
Словно стены всё ещё держали крик.

Пол под ногами поскрипывал.
Одна из комнат была вся в плесени.
На стене — металлические держатели для капельниц. На полу — облупившееся детское кресло, в котором явно сидели не просто с температурой.

Линн прошла по коридору — и замерла.

Палата в конце. Та самая.
Из её сна, из воспоминания.
Из той ночи, которую она так долго не могла вспомнить.

Она вошла.

Их было двое: Ноа, лежащий под капельницами, и мужчина, который шептал по телефону, полускрываясь в темноте.

И теперь она вспомнила больше.

Шприцы. Стеклянные ампулы с надписями на латыни.
Фраза:

«Если он выдержит — протокол можно будет адаптировать.»

Она не понимала смысла тогда.
Но теперь...
Слишком много жертв умирало от препарата, который не должны были даже знать.
"Тартцева". Лекарство от рака лёгких.
В детском корпусе.

И как будто в ответ на её мысль, с потолка упала пыль — и вместе с ней, на койку, скатилась нить.
Синяя, туго завязанная.
Узел, который в сигнальном языке означал:

"Ошибка."

    •   

Она присела на край кровати.
Руки дрожали.

"Ты не говори им. Пусть думают, что я сплю."

"Если узнают — меня отсюда не выпустят."

И только теперь она поняла:
он знал.
Он знал всё.
И она — была его молчаливым свидетелем.
С самого начала.
_____

Конец главы 8