День первый. 23:47

Эйден Винтерс не верила в совпадения.

Она верила в пот, кровь и сбитые костяшки. В то, что преступник всегда оставляет три вещи: ДНК, свидетеля или ошибку. Если нет ни одной — ты имеешь дело не с человеком. С призраком. Или с тем, кто умнее тебя в десять раз.

Синяя лента на запястье Виктории Ковальчук была ошибкой. Только не его. Её. Эйден пропустила её в первый раз. На первом трупе. Там лента была просто завязана на волосах — бантиком, как на подарке. Эксперт сказал: «дешёвая синтетика, миллион таких в любом магазине рукоделия». Списали.

На втором трупе лента была вокруг шеи. Не туго. Скорее украшение. Патологоанатом пожал плечами: «Может, подружка завязала перед смертью».

На третьем — лента обматывала запястье. Узел «проводник». Эйден тогда ещё не знала этого названия. Запомнила форму. Потом полезла в интернет. Нашла. Сердце упало.

Узел, который используют альпинисты. И садомазохисты. Тот, который не затягивается под нагрузкой, но держит мёртво. Символ доверия. Тот, кто завязывал его, знал: жертва не будет дёргаться. Или будет. Но узел останется.

Виктория лежала на матрасе. Её левая рука была закинута за голову — поза отдыхающей нимфы с картины Боттичелли. Только вместо морской раковины — лужа крови, которая уже начала сворачиваться, становясь похожей на желе. Тёмно-бордовое, почти чёрное при свете фонарика.

Эйден надела перчатки. Нитриловые, синие — любимый цвет сегодняшней ночи. Присела на корточки. Колени хрустнули. Тридцать лет, а суставы как у старухи. Сказались годы беготни по крышам и прыжков с подоконников.

Она осмотрела лицо. Виктория была красива в той неприметной манере, которую замечаешь только через час общения. Русые волосы, веснушки на переносице, пухлые губы. Глаза открыты. Серые. В них — удивление. И облегчение.

Странно, — подумала Эйден. — Обычно в глазах убитых — страх. А тут... покой. Как будто она ждала этого.

Раны. Эйден насчитала четырнадцать. Неглубокие, поверхностные — на руках, плечах, животе. И одна — решающая. На шее. Слева направо. Чистый разрез. Профессиональный.

— Он хирург, — прошептала она вслух. Голос прозвучал глухо в пустом цехе. — Или мясник с хорошим образованием.

Она потянулась к рации. Но прежде чем нажать кнопку, замерла.

Запах.

Под железом, кровью и гнилью пробивался другой. Сладкий. Синтетический. Ваниль. И мокрый хлопок — как от одежды, которую только что вынули из стиральной машины.

Он был здесь. Пять минут назад. Может, десять.

Эйден медленно подняла голову.