X.
— 54 —
Ранним утром в день, когда должно было состояться отпевание и погребение Иерусалимского патриарха, Амори Нельского, люд, знатный и простой, заполонил улицы города. Толпы народа продвигались к площади Храма Гроба Господня, и в руках несли белые хрупкие цветы; как на пролитые слёзы, они ступали на осыпавшиеся лепестки тех, кто прошёл по улицам до них. Золотая кувуклия блестела под солнцем и тут же попадала в тень туч. Ветер, тёплый и сильный, рвал людские одежды и поднимал с улиц пыль.
Вратник раскрыл двойные широкие двери в Храм, и Балдуин IV первый прошествовал внутрь. За ним последовали высшие чины королевства. Король минул возвышение, с которого Амори Нельский, небесный страж, заточённый в человеческом теле, всегда встречал входящих: этот длинный, высушенный, словно пустынное дерево, старец, с высоты своего роста и помоста производил сильнейшее впечатление: простирая руки в стороны, высоко поднимая голову, увенчанную митрой, он держал патриарший посох и вещал глубоким мощным голосом: о Вере и Господе, о Войне и Мире, о Жизни и Смерти... Сегодня вместо Амори Нельского первую залу Храма занимали архиепископы четырёх митрополий: Цезарии, Назарета, Петры и Тира, однако из них не присутствовал только Гийом Тирский, по-прежнему пребывающий в Константинополе. Гийома заменял Эраклий, архиепископ Кесарии. Объяснялось это так же тем, что сразу после панихиды по Амори Нельскому, члены митрополии собирались зачитать два указа: один — со стороны Папы, Александра III, второй — со стороны Иерусалимского королевства. Оба этих указа несли в себе одну цель — объявить Эраклия Кесарийского новым патриархом Иерусалима и вручить ему ключи от Храма Гроба Господня.
Эраклий улыбался, ликуя и предвкушая вступление на желанную должность. Его наряд соответствовал всем канонам Церки: поверх белоснежной рясы он был облачён в саккос[1], сшитый из лазоревого атласа и тёмно-красной тафты, щедро украшенной шёлком, золотом и серебром; плечи и шею его венчал большой омофор[2], а голову — митра, сделанная из тех же тканей и драгоценностей, что и саккос. На фоне белых, красных и золотых одеяний архиепископов Балдуин IV казался царской тенью: одежды его были тёмными и глухими, руки — в атласных перчатках, которые отныне скрывали первые красные пятна, и только на лице бликом светлела повязка. Когда король первый преклонил колени перед гробом патриарха и тут же — перед Церковной властью, глаза Эраклия зажглись чёрным огнём, и ему не суждено было потухнуть ещё долгое время.