20 часть
От Валеры
—————————
Чекушкаводки стояла передо мной, гипнотизируя. За ней лежало то самое кольцо, искаженное призмой жидкости и стопки.
Оно тускло отсвечивало прямо мне в глаза, а я не мог перестать глядеть на него, не моргая. Я испытывал жалость к нему, видел в нём ничтожество и беспомощность, а это всё то, что презирал я всем сердцем с самого детства. Но этот металл казался мне чем-то дорогим, чем-то, с чем я бы не смог просто взять и расстаться.
Я хотел разломать его, точно оно принадлежало мне, но рука не поднималась. Я хотел ничего не знать о нём и не слышать. Я мечтал, чтобы это кольцо валялось в том сугробе, откуда достала его Маша, чтобы никто о нём не подозревал, но всё равно не мог с ним расстаться.
Нас будто с ним связали невидимыми нитями, которые нельзя ни разрезать, ни разорвать, он переплетались, вплетались друг в друга, образуя тугие и толстые канаты. Это была такая тонкая мягкая связь, но в тоже время она была крепче гранита; она была нежным и аккуратным пением птичек, но в следующую секунду раздавалась ненавистным раскатом грома; она была великолепным масляным пейзажем, который специально залили черной краской.
Водка не лезла в горло даже с усилием.
Я шумно и резко поднялся со стула. Какое-то мерзковатое чувство вспорхнуло у меня в груди соколом, стремительно набирающим высоту, как неизвестный и противный гнев зарождался во мне из ниоткуда.
Сжав кулаки, я выдохнул, сам не понимая, почему сейчас разозлился. Желваки заходили в разные стороны, а ноздри ярко раздувались. Домашняя, потрепанная футболка, сидевшая на мне в облипку, натянулась ещё сильнее на мышцах рук, а я всё меньше ощущал своего тело.
Время близилось к одиннадцати. Я сидел в комнате, где я обычно сплю; это была даже не спальня, а гостиная, в которой стоял самый неудобный диван в мире. Мне приходилось спать именно на нём, потому что в кои-то веки доделать ремонт в моих великолепных и причудеснейших покоях я не мог.
Почему?
Да потому что нет сил. Вся, некогда живая и милая мне квартирка, дышащая любовью и сладкими бабулиными пирожками, пришла в полное запустение и хаос, после отъезда старушки в деревню, где она родилась.
Я приходил домой только на ночь. Здешние стены с каждым днём становились мне всё более чужыми, от них пахло сыростью и холодом. Приходить в это место мне совершенно не хочется. Тут тихо и одиноко. Тут давно не живёт любовь.