Многоэтажка

На последней строчке я уже не могла сдерживать слёзы и просто разрыдалась. Мой психолог дала мне задание: написать всё, что думаю, на листе бумаги, что я и сделала.

С того момента прошло 6 лет, но я так и не смогла отпустить его. Первый год после катастрофы мне снились кошмары. В них я видела Сон Джэ, просто стоящего посреди горящего леса и смотрящего на меня. Его взгляд был пустым, будто он винил меня. Я же могла предугадать, что нас пойдут искать, и дай бог, чтобы это были наши мамы, а не папы. Но нам выпал второй вариант. Я же могла предложить пойти в палатку и отсидеться там. Да, я могла, но не сделала. Его смерть?— это сугубо моя вина.

Я не уверена, умер ли он, просто потому что не слышала хоть какие-нибудь факты, подтверждающие или опровергающие это. И с его семьёй мы больше не виделись, будто все они провалились сквозь землю...

После смерти папы во мне был конгломерат чувств: облегчение от осознания того, что побои прекратятся, вина за то, что я чувствую облегчение, и горечь. Горевала я по большей части не по самому Хён У, а по образу хорошего отца, в коем я так нуждалась...

В мечтах я представляла, как мой отец извиняется передо мной и мамой. Надеялась, что такой диалог состоится, но своей смертью Хён У похоронил ещё одну мою надежду. Теперь уж точно ничего не изменится. Мы не поговорим как отец с дочкой, он не попросит прощения у меня и у мамы. Это особая боль.

Думаю, мама ощущала то же самое, но скрывала это. Я видела, как она буквально выдавливала слёзы, чтобы никто не подумал лишнего. «Она же его жена, должна скорбить больше всех» — так рассуждает общество. Но они же никогда не были в роли жертвы домашнего насилия. Для всех всё так легко: «просто уйди от него». Да, просто уйти — и всё, проблема решена! Нет, и ещё раз нет. Если бы всё было так просто, не было бы тех новостей про то, как женщина, в попытке уйти от своего мужа, была найдена под мостом с перерезанным горлом.

Тело Хён У было слишком изувечено, чтобы хоронить даже в закрытом гробу, поэтому его просто кремировали, а прах отдали нам после всей разберихи с перевозкой урны.

Я не винила маму за то, что она не смогла меня уберечь, потому что я всё понимала, ей нелегко. А кому легко? Мы обе понимали друг дружку и старались лишний раз не вспоминать вышеупомянутые события.

С мамой у нас натянутые отношения. Так, перекинемся парой фраз — и на этом достаточно. В принципе, ничего и не поменялось.

Первое время после пожара я не могла спать. А если и получалось заснуть, то я всё равно просыпалась в четыре утра от очередного кошмара, и я очень рада, что сумела пережить этот период, а не пошла сбрасываться с крыши в свои 9 лет. Да, по статистике это редкость, но я уже тогда задумывалась о суициде. Сейчас, когда мне 14, всё более-менее устаканилось, но любое напоминание отдаётся болью в груди.

\*\*\*Спустя 2 года\*\*\*

— Да Хён! — зовёт меня мама из коридора. — Генеральная уборка!!
Блин. Вот последнее, что мне хотелось делать утром в субботу, — так это убираться. Да не просто убираться в смысле помыть полы, протереть пыль и помыть посуду, а сидеть, перебирать старые вещи и решать, останутся ли они в доме или их стоит отдать кому-нибудь из родственников. В такие моменты дом превращается в подиум, потому что каждую вещь нужно померить на себе. Эти переодевания так утомляют!

Когда начиналась генеральная уборка, а это было стабильно раз в полгода-год, мы с мамой делили обязанности: она делала тщательную влажную уборку, доставая до каждого угла, а я шла в гардеробную и начинала играть в «показ мод». И этот раз не стал исключением.

Зайдя в эту комнатушку, я увидела привычную картину: напольную вешалку, на которой висела наша с мамой одежда, а по краям у неё были шкафы-пеналы, на полках которых стояли коробки. В этих коробках тоже были наряды. Я даже не знаю, каким образом они там появляются, если я раз в год выбрасываю половину из них по причине того, что я из них выросла. На полу в этой комнатушке лежал пылесос и ещё куча разных вещей. Под одеждой, висящей на вешалке, были выдвижные ящики. В них я хранила бигуди, плойку и коробки от ранее использованных мною телефонов.

Посмотрев на всё это пару секунд, я взялась за работу. Взяв стул и встав на него, я потянулась к коробке, лежащей на самой верхней полке, и, что естественно для меня, чуть не уронила её. Я спустилась и, сев на пол, положив рядом коробку, стала вытаскивать оттуда вещи одну за другой. С первой вещички меня пронзила ностальгия. Мне было пять лет, когда я пришла в этом розово-белом платьице на утренник в садик. Положив его в стопочку, которую я мысленно отнесла к «отдать или выбросить», я, не глядя, потянулась за следующей одёжкой. Я вытащила бежевое худи. Оно мне показалось сильно тяжёлым, как будто у него в кармане что-то лежало. И я была права: нащупав какую-то вещь, я залезла в кармашек и вытащила оттуда... фигурку птички. Та самая погремушка. Воспоминания отрывисто появлялись перед глазами. Я будто проживала всё заново. Игрушка в моих руках дрожала вместе с моими руками, сердце учащённо бьётся, желая выпрыгнуть из груди, на пару секунд перестаю дышать, слёзы смачивают глаза, тем самым мешая обзору, заболел низ живота. Опомнившись, вновь начинаю дышать. Хотелось выбросить эту игрушку, сломать, чтобы она не напоминала мне те события, но в то же время было жалко выбрасывать такую вещь. Всё же это память, хоть и не самая приятная. Я решила переложить птичку в шкаф в моей комнате и желательно на самую дальнюю полку, которую только смогу найти.

\*\*\*Месяц спустя\*\*\*

16 мая
9:35,суббота

Тот день я буду помнить всю жизнь, будто он был вчера.

Я проснулась от звука разбитого стекла. Открыв глаза и посмотрев на время, я встаю с кровати и иду в зал.
—Ой, я тебя разбудила, да? Прости, случайно уронила урну с прахом, сейчас всё уберу, — проговорила мама. Я собиралась ей помочь в том, чтобы всё собрать и выкинуть осколки, но она отказалась. Спасибо, мама, что спасла меня, пожертвовав собой.

Я пожала плечами на её отказ. Сон как рукой сняло, поэтому я пошла в ванную комнату. Всё детально описывать не буду, сразу перейду к сути.

12:47

Мама, наливая в кружку воду из кувшина, резко роняет его и стонет, и, как я позже узнала, от боли. Резкой жгучей боли. Я подбегаю к ней и начинаю расспрашивать, что у неё случилось, но внятного ответа не получаю.

Бегу в комнату за телефоном, при этом набирая и звоня на номер скорой помощи, а когда вернулась на кухню, увидела картину, от которой тогда забыла, как дышать: мама осколками от разбитого кувшина отрезает кусок кожи на одной руке, и делала она это с таким раздражением, будто если она отрежет участок руки, всё пройдёт, поэтому это нужно сделать побыстрее. Но осколок не был предназначен для того, чтобы искусно вырезать ровные лоскуты, поэтому мама наносила порезы и, ухватываясь за край разреза, вырывала зубами куски мяса. Из её рта лилась кровь. Я стояла не в силах пошевелиться, но, опомнившись, побежала останавливать обезумевшую женщину, по дороге выронив телефон. Я отдалённо слышала, как диспетчер скорой помощи спрашивал, что у меня произошло. Думаю, она сама поняла, что мне нужна помощь, и довольно срочная, по крикам и болезненным стонам.

Подбежав к матери, я попыталась завести её руки ей за спину, но в итоге сама получила серию порезов. Слава Богу, они прошлись по рукам и ногам, а не по корпусу. От боли я немного ослабила хватку, поэтому ей не составило труда вырваться из моих рук и, взяв тот молоток для отбивания мяса со столешницы, начать бить им себя по целой руке, ломая на мелкие кусочки кости и делая отбивную, только уже из своей кисти. Тогда я не верила своим глазам. Пару часов назад мы пили чай, а сейчас происходит это.

Бросив попытку привести её в чувства, я побежала в свою комнату, не забыв подобрать телефон с пола. Диспетчер ещё была на связи. Я быстро назвала адрес и сказала приезжать быстрее. Закрывшись в комнате, из кухни я слышала крики. Они были такие болезненные. Я чувствовала себя беспомощной: у меня мать себе руку в труху превращает, а я даже не могу этому помешать.

О ранах на своём теле я не вспоминала, пока не заперлась в своей комнате. По моему телу стекала ещё свежая кровь. Немного отойдя от шока, меня вырвало прямо на пол от осознания увиденного. Моя мама била свою руку молотком, всё ещё есть ощущение того, что я сплю. Я слышала этот хруст, это хлюпанье... Из ноги у меня торчал осколок стекла, но я ничего не чувствовала. Я решила вырвать его в надежде на то, что я проснусь, но кроме острой боли ничего не произошло.

Через минут пять приехала скорая помощь на пару с полицией. Они взломали дверь и вырубили маму с помощью электрошокера. Мне запретили ехать с ней в госпиталь, так как это может быть опасно.

Вокруг всё кипело: полиция составляла опись места преступления, собирала материалы проверки. А я сидела на улице, пока мне оказывали первую помощь. Порезы были неглубокие, поэтому их просто обработали и перевязали. Я всё ещё была в состоянии дереализации и вела себя отрешённо. Сидела, смотря в одну точку, односложно отвечая на вопросы. Перед глазами всё ещё стояла эта  картина. На ней изображена моя мама в главной роли, разбивающая себе кисть руки. И знаете что? На её лице было только безумие. Не было боли, она просто била себя молотком так, будто это не её собственная конечность.

Допросы проходили беспрерывно 2 часа в день, потому что я несовершеннолетняя. На допросах учавствующими лицами были мой психотерапевт, я и, конечно, сотрудник полиции.

Жить меня временно отправили далеко за город к бабушке. Она заботилась обо мне как могла, и я ей за это благодарна. Она не расспрашивала меня о произошедшем, не напоминала и не винила. Это не сильно помогало, но главное — не делало хуже.

Я стала более отстранённой. Не желала ни с кем общаться, даже с лучшей подругой. Мне категорически нельзя погружаться в свои мысли, а мысли у меня не самые адекватные, иначе это может плохо кончиться.

Справляться с психологической болью с помощью лезвия я больше не могла. От одного вида крови меня могло начать тошнить. Любой звук, напоминающий хруст, вызывал рвотные позывы. Я ходила в наушниках, дабы случайно не услышать хоть что-нибудь, что могло напомнить мне о том, что пережила.

Пережила, но не переживу.

Я сидела в своей комнате и делала домашнее задание. Да, то, что случилось со мной не освобождало меня от уроков. В школу я правда не ходила, но дома сама старалась разобрать новые темы. "Новая тема"— умножение... мне объяснял, как умножать Сон Джэ... Воспоминания снова врезались в голову. Я закрыла лицо двумя руками и постаралась подумать о чём-нибудь другом. И вроде как получилось. Я убрала ладони от лица и положила их на стол. Блин! Я посмотрела на тыльную сторону ладони правой руки и зачем-то начала рассматривать костяшки. И вдруг я начала слышать хруст. Моя рука на глазах превращалась в кровавое месиво, но я ничего не почувствовала. Ужас охватил всё моё тело.

После моего крика ко мне в комнату забежала бабушка, начав меня трясти за плечи. Очнувшись,я снова посмотрела на руку, но она была цела и невредима. Докоснувшись до неё и убедившись, что всё точно нормально меня отпустило. Дыхание начало выравниваться, сердце успокоилось, осталась только трясучка в руках.

----

От 16 мая прошло две недели. Я больше не могу. Называйте слабой, мне плевать. Я хочу жить, но не так. На земле не повезло, может, повезёт на небе? Хочется верить, что там лучше.

Ночью я забралась на крышу одной заброшенной многоэтажки. Она была в километре от дома бабушки. Я понимала, что она меня бы не отпустила на улицу одну, поэтому я приняла решение сделать всё ночью, по-тихому и без свидетелей. Я не подготавливалась. Не было предсмертной записки или чего-то, объясняющего причину моей смерти. Но не думаю, что люди тупые. Причина понятна как мир. Я пыталась быть сильной, честно, пыталась..., но не получилось. Я слабая, и я принимаю это, только дайте мне отдохнуть... я прошу. Всё, что мне нужно, — это покой.

Поднимаясь на крышу, я не думала ни о чём. В голове — пустота.

Уже стоя на краю крыши, я в последний раз взглянула на небо. Красивое. Очень. Жизнь прекрасна, когда нет травм. Да и, знаете, разве смерть — это какое-то очень страшное происшествие? Я так не думаю. Тогда почему все люди, которые пережили что-то ужасное, не поканчивают с собой? За что они борются? И для чего? Чтобы продолжать травмировать свою психику? Не спать полночи? Бояться даже вида лесов, огня или даже просто тыльнрй стороны ладони?? или звуков, похожих на треск костра?? Зачем всё это? Смерть — это бесконечный отпуск. Если опустить религию и подумать, что после смерти только пустота и покой, — тогда почему люди, находящиеся по голову в проблемах, живут? Кому они доказывают, что они сильные? Поверьте, если вас после смерти будут называть слабым, вам будет уже плевать. Да вы даже не узнаете об этом. Нужно думать за рамками дозволенного, так  намного проще.

Сейчас мой последний раз, когда я смотрю на природу. А ведь в 5 лет я такой исход даже предположить не могла. Я усмехнулась. «Хорошо быть ребёнком» — люди говорят это, имея в виду возраст от 0 до 18, но это не так. Детство — время от рождения до лет 10–11. Потом начинаешь задумываться о слишком «взрослых вещах». По крайней мере, у меня так. Я рано повзрослела и так же рано умру...
В голове начинаю обратный отсчёт.

3

2

1

— Прыгать собралась? — проговорил с усмешкой чей-то голос.