Почти раздельно

После сделки, которую мы не приняли, всё стало тише.

Не лучше.

Тише.

Это, пожалуй, было самым жестоким.

Потому что мозг очень быстро начинает надеяться на улучшение, когда исчезает острый шум. Когда перестают приходить сообщения каждые двадцать минут. Когда архив не пытается реагировать на каждое приближение. Когда пространство не распадается у тебя под ногами.

Но тишина — это ещё не покой.

Иногда это просто ожидание.

Мы с Каем не виделись три дня.

Это не было договорённостью. Не было осознанным решением после сделки. Скорее инстинктом — у обоих. Дать системе, себе, миру хоть какую-то дистанцию. Проверить, что останется, если не усиливать совпадение намеренно.

Я жила эти три дня почти как обычный человек.

Ходила в университет.

Сидела на кухне с мамой и слушала, как она рассказывает о работе, о соседке с четвёртого этажа, о том, что в магазине снова подняли цены на сыр и это, по её мнению, уже почти апокалипсис. Елена всё время смотрела на меня так, будто не верила до конца, что я действительно сижу перед ней.

И я не могла её винить.

Потому что сама чувствовала себя как человек, который играет собственную нормальность.

Мария тоже не отпускала меня далеко.

Она появлялась внезапно, тащила меня за кофе, рассказывала сплетни, насильно включала какой-то старый дурацкий сериал, под который мы обе когда-то смеялись до слёз.

На третий день она буквально ввалилась ко мне домой с пакетом еды и заявила:

— Я принесла пасту, потому что если ты ещё раз скажешь "я не голодна", я начну кормить тебя насильно.

— Это уже звучит как преступление.

— Это забота. Прекрасная, тираническая забота.

Я всё-таки рассмеялась.

И на секунду всё действительно стало почти нормальным.

Мы сидели на кухне. Мама вернулась раньше, поставила чайник, потом они с Марией минут десять обсуждали, почему современные мужчины либо пугающе самоуверенные, либо беспомощные, как комнатные растения без света.

— Есть ещё третий тип, — заметила я.

Мария и мама синхронно повернулись ко мне.

— Какой? — спросила Елена.

Я опустила взгляд в тарелку.

— Самый худший.

Мария прищурилась.

— Это сейчас был очень подозрительный тон.

— Не начинай.

— Я только начала.

Они засмеялись, и я тоже улыбнулась, но внутри всё равно оставалась полая, болезненная пустота.

Потому что нормальная жизнь — как хорошая фотография.

На неё приятно смотреть.

Но она не дышит.

Ночью, уже лёжа в кровати, я поймала себя на том, что считаю секунды между вдохами.

Не свои.

Чужие.