Глава 8
Александр Громов
Она лежала на огромной, утопающей в мягких подушках постели, вся запыхавшаяся. Воздух в спальне был густым и сладковатым, пахнущим возбуждением, жаркими телами и едва уловимыми нотами геля для душа. Ее руки, разбросанные по шелковому покрывалу, едва заметно дрожали, будто по ним пробегали токи от только что пережитого напряжения или предвкушения.
Мне до одури нравилось касаться ее. Кожа — прохладная и шелковистая. Она была мягкой, тихой, податливой в моих руках, как котенок, ищущий тепла. Но в этой бархатной нежности таился стальной стержень. Внезапно, в самый неожиданный момент, она выпускала острые коготки, могла съязвить и ответить если что-то выходило за ее рамки дозволенного. Это молчаливое напоминание заставляло кровь бежать быстрее: я еще совершенно ничего не знал об этой загадке, что так доверчиво раскинулась передо мной.
— Нагишом? — выдохнула она, и ее глаза, и правда похожие на круглые бусинки, расширились от неподдельного шока. Вся ее расслабленная мягкость испарилась в один миг, уступив место напряжению дикой лани. Под тонкой кожей плеч заиграли упругие мышцы, готовые к бегству или защите. Я не смог сдержать улыбку — эта мгновенная, животная реакция меня заводила, я знал ее наперед и ждал, как маленького представления.
Дела были завершены. Кипа отчетов и планов лежала в аккуратно подшитой папке — формальности соблюдены. Теперь предстояло куда менее приятное: обход базы, встреча с новыми участниками программы «Грани чувств». Я мысленно уже видел их глаза — полные любопытства, недоверия, а у кого-то и скрытой агрессии. Шквал вопросов, возмущений и требований внимания был неминуем. Идти на эту казнь в одиночку не хотелось категорически, от одной мысли сводило живот тоской. Аннушка стала моим щитом, моим живым талисманом. С ней все казалось проще.
— Да, — твердо подтвердил я, и прежде чем она успела сформулировать новый протест, легко поднял ее на руки. Ее тело на мгновение обмякло от неожиданности, но тут же последовал резкий толчок — она выскользнула, как угорь, и метнулась в сторону ванной комнаты. Дверь захлопнулась с тихим, но решительным щелчком.
Я остался стоять посреди комнаты, и снова эта благодарность к старому домику наполнила меня. Здесь не было душных замков на дверях, кроме входной. Только свобода и полная шумоизоляция, позволявшая миру снаружи растворяться в ничто. Здесь можно было кричать, смеяться или молчать, и никто, абсолютно никто не услышит. Это было мое маленькое, личное убежище.