Глава 9
Анна Вишневская
Шелк платья был таким невесомым, что обтягивал бедра едва ощутимым прикосновением, и от этого мне казалось, будто я иду по парку абсолютно голая. Каждый взгляд прохожего, реальный или придуманный, заставлял кожу покрываться мурашками. Спасала лишь одна точка опоры — его рука на моей талии. Она лежала там тяжело и уверенно, и это «мягко говоря» означало, что я под его защитой. Подчинение этой силе было одновременно душным и сладким.
Мы медленно скользили по старой дорожке, выложенной округлым, отполированным временем камнем. Я смотрела вниз, на мои ноги в удобных белых кроссовках, которые так плотно облегали щиколотку, словно боялись отпустить. И среди этой картины — его твердая рука, облегающие кроссовки, скользящая походка — во мне рождалось дикое, пульсирующее желание. Сбросить все это. Нагнуться, развязать шнурки и ступить босыми ногами на шершавую, солнечную поверхность. Вдохнуть полной грудью и ощутить не бутафорскую, а настоящую, колючую свободу.
Мысли неслись вихрем, но реальность вокруг была томной и знойной. День не просто был теплым; воздух струился густой медленной рекой, пахнущей нагретой пылью, сладкими цветами и собственной кожей. Солнце, все еще высокое и властное, заливало все вокруг золотым, слепящим сиянием, пробивалось сквозь листву и оставляло на земле кружевные тени.
И вот в этом мареве, под прикрытием его руки и этого ослепительного света, я понимала: платье было лишь красивой ловушкой. Оно было удобным, как вторая кожа, но именно это и вызывало глубочайший дискомфорт. Потому что, притворяясь одеждой, оно заставляло меня обнажаться — не тело, а саму душу, всю мою неуверенность и жажду сбежать, которую так легко было принять за желание почувствовать под ногами холодный рельеф камней.
Пройдя еще несколько метров под пристальным, почти осязаемым взглядом Романа, я не выдержала и встретилась с ним глазами. В его взгляде не было вопроса — было знание, будто он читал мои мысли о босых ногах и побеге. Я тут же отвела взгляд, точно пойманный на шалости ребенок, и почувствовала, как по щекам разливается горячий румянец. Это вызвало у него лишь тихую, глубокую ухмылку, от которой стало еще жарче.