«Не оборачивайся!»

В школе становилось хуже.

Не резко.

Не так, чтобы кто-то со стороны сразу заметил перемены.

Просто взгляды стали тяжелее.

Смешки — громче.

Слова — острее.

Иногда мне казалось, что одноклассники чувствуют во мне что-то раньше, чем я сам.

Будто хищники, уловившие запах крови.

Они не понимали, что именно изменилось.

Но чувствовали.

И этого было достаточно.

⸻

Особенно Илья.

Он смотрел на меня чаще обычного.

Долго.

Внимательно.

Не так, как смотрят дети, которым просто хочется посмеяться над слабым.

В его взгляде появилось что-то другое.

Интерес.

Или узнавание.

Словно он видел во мне нечто, что я сам всё ещё пытался не замечать.

Иногда, когда он проходил мимо моей парты, мне казалось, что за ним тянется холод.

Едва заметный.

Как след от открытой двери зимой.

Я убеждал себя, что всё это нервы.

Недосып.

Страх.

Если человек каждую ночь просыпается в 03:17 и слушает стук из стены, рано или поздно ему начинает казаться слишком многое.

Я очень хотел поверить именно в это.

Потому что любое другое объяснение было хуже.

⸻

Однажды на первом уроке учительница вызвала меня к доске.

Обычная задача.

Ничего сложного.

Я поднялся из-за парты.

Стул скрипнул слишком громко.

Класс сразу притих не от уважения, а от ожидания.

Они любили такие моменты.

Когда я стоял перед всеми.

Когда можно было заметить, как я волнуюсь.
Как путаюсь.
Как становлюсь удобной мишенью.

Я подошёл к доске.

Взял мел.

Он был сухой, холодный, неприятно крошился в пальцах.

Передо мной — цифры.

Простые.

Понятные.

Обычные.

Я должен был просто решить задачу.

Написать несколько строк.

Вернуться на место.

Пережить ещё один день.

Но в тот момент за моей спиной кто-то тихо произнёс:

— Не оборачивайся.

Рука замерла.

Мел выпал из пальцев.

Ударился о пол и раскололся на две части.

Класс засмеялся.

Сначала кто-то один.

Потом остальные.

Смех прокатился по кабинету быстро, легко, привычно.

Но я почти не слышал его.

Потому что голос прозвучал слишком близко.

Не из класса.

Не от парты.

Не от учительницы.

Он был прямо за моей спиной.

Так близко, что я почти почувствовал чужое дыхание у шеи.

⸻

Я смотрел на доску.

На белые следы мела.

На цифры, которые внезапно потеряли смысл.

Пальцы похолодели.

В груди стало тесно.

— Если обернёшься, — сказал голос, — увидишь меня.

Он говорил спокойно.

Почти ласково.

И именно это пугало сильнее всего.

Не угроза.

Не крик.

Не ярость.

А уверенность.

Будто он точно знал, что я сделаю.

И терпеливо ждал.

Я не оборачивался.

Не мог.

Глаза сами поднялись чуть выше доски.

К окну.

На улице был серый день.

Стекло отражало класс мутно, неясно, как старая вода.