Part 20 |сваты на тропе войны|
07:17 утра.
Отдел полиции.
Пять чумазых в краске подростков.
Двое взрослых — на вид здравомыслящие, но их розово-синяя физиономия отнюдь не придаёт им авторитетности. Все сидят вдоль одной стены, как будто участвуют в выставке «Дебют года».
Перед нами — решётка.
Под задницей — холодный бетон, приятно отрезвляющий.
В сознании — мета, свобода и лёгкий привкус анархии на языке.
Но счастливы.
Потому что сделали невозможное — пнули систему, пусть даже крашеным яйцом.
Копы — существа медлительные.
Один перелистывал газету так, как будто был последним живым человеком в мире, а это — его инструкция к выживанию.
Второй лениво ел пончик. Пончик ел его в ответ. Побеждал пончик.
Билл, который выглядел особенно театрально, ползком подкрался к решётке, будто играл сцену влюблённого Ромео, страдающего от разлуки с законностью.
— Дядя полицейский... — затянул он, схватившись за прутья. — Может, вы нас отпустите? — протянул фразу с ленцой и страдальческим лицом.
Ноль реакции.
Даже газета не дрогнула. Возможно, мы галлюцинируем, и коп — декорация.
Билл не сдался:
— Вы, простите, ждёте родителей?.. Так вот же они! — он указал в угол, где миссис Мэри мирно дремала на Джона, а тот вяло ковырял засохшую краску в брови.
Газета шевельнулась.
Победа.
Коп наконец-то оторвал от неё взгляд.
Посмотрел на Билла как учитель биологии на жабу, которая решила сама вскрыть себе брюшную полость.
— Молодой человек, присядьте и молчите. Мы ждём приказа.
— Приказа? — оживился Билл, ухом приникая к прутьям. — От кого? Святого Петра? Или может от Обамы?
— На проведение суда или мирного урегулирования. — сухо бросил полицейский, свернув газету и указывая ею в угол. — Это зависит от стороны пострадавших.
И тут я лениво добавила:
— Ага, то есть от моих родителей. Которые вчера кричали на меня за плохое поведение, а сегодня, видимо, должны решить мою судьбу. Великолепно.
Том тихо хмыкнул с пола:
— Если нас оставят тут до обеда, я лично съем Билла.
— Жарь меня в краске, детка. — отозвался Билл. — Я хрупкий, но пикантный.
Джейн протёрла лицо:
— А если серьёзно... у кого есть план? Или мы теперь революционеры со сроком условки?
Том развёл руками:
— Главное — не раскаиваться. С нас и так уже взяли свободу, уважение, нижнее бельё... пусть хотя бы гордость останется.
— Гордость — это я. — вставил Билл, потянувшись. — А ещё — желание поспать и кофе. Всё остальное — вторично.
Я вжалась в стену, слушая, как в коридоре открываются и закрываются двери.
Мир за решёткой казался далеким, но внутри всё гудело: мы сделали это. И теперь платим цену. Но она не выше нашей свободы.
И тут, вдалеке — глухо, будто из другого измерения, послышались шаги. Нет, не просто шаги — те самые, что эхом били по нервам каждый раз, когда дома случался «семейный совет».
Постукивание каблуков. Узнаваемое, как привкус неотложной катастрофы.
— Идут. — произнесла я почти равнодушно, устремив взгляд к двери.
Удивительно, как много можно сказать в одном слове. Особенно, когда знаешь, кто заходит.
Дверь со скрипом отворилась — с той торжественностью, с какой обычно выходят антагонисты в театральной постановке.
Они вошли.
Элегантные.
Безупречные.
Как будто бы бунта и не было, а они ходили на премию венецианского кино.
Мама, в своей новой кремовой блузке и пиджаке от Шанель, пахнущая духами и холодом одновременно, скользнула по нам взглядом. Этот взгляд мог бы соскоблить штукатурку со стен, если бы стены хоть немного чувствовали.
На мне он задержался чуть дольше. Впрочем, я не дрогнула. Куда уж больше дрожать.
Том рядом хмыкнул, скрестив руки на груди:
— Вот почему они за нами не поехали. Им надо было припудрить лицо перед гневом.
Мама, не поворачиваясь к нам ни на миллиметр, ровным голосом с ноткой полувечности в тембре, обратилась к дежурному:
— Вон те двое. — она кивнула подбородком в сторону меня и Роуэна. — Рейн Хадли и Роуэн Хадли. Их можно отпустить. Они здесь по ошибке.
Она произнесла это так, будто мы просто случайно зашли в прачечную вместо кафе.
Точность. Лёд. Отвращение. Всё при ней.
Отец, стоявший рядом, от нас даже не оторвал взгляд от экрана телефона:
— А остальные — под суд. Конец разговора.
Коп, который, кажется, вот-вот собирался раствориться в кресле навсегда, оторвался от стола и изобразил нечто между зевком и фейспалмом.
Он посмотрел на мать, как на человека, который в аптеке просит клей и арбуз одновременно.
— Так нельзя, мэм. — сказал он лениво, моргая. — Мы не в сказке. Уголовный кодекс — не книжка с картинками. Суд — либо всем, либо никому.
Мама вскинула бровь.
Одна. Левая. Опасная.
— Они — мои дети! — выстрелила она визгливо, как будто в этом аргументе скрыта кнопка «освободить».
Коп медленно пожевал губу.
— Поздравляю. А у меня трое. И один из них сжёг школьную сцену. И что теперь, мне можно парковаться на тротуарах?
Отец зашипел:
— Мы можем поднять этот вопрос с юристами.
— Можете. — пожал плечами коп. — Но пока вы будете поднимать, они посидят. Как все нормальные участники пиротехнического веселья.
Я слегка отвернулась, чтоб не рассмеяться.
Ирония. Месть. Маленькая победа.
Роуэн усмехнулся мне в ухо:
— Похоже, наш новый адвокат — коп. Не идеальный, но точно лучше маминого визга.
Том наклонился вперёд, поднявшись с пола и подойдя к решётке, как будто собирался что-то сказать.
Но это было уже предчувствие следующего акта.
— Мамусечка, законы надо соблюдать. — Том вытянулся к решётке и, склонив голову набок, состроил такую невинную мордашку, что даже Мона Лиза бы сказала: «Фу, мерзость».
— Не смей меня так называть! — пронеслось над камерами, как будто кто-то гвоздем по стеклу провёл.
Но Том был как паровой каток с юмором:
— Мамулечка, ну ты чего? — пропел он так, будто уговаривал тёщу передать картошку через весь стол.
— Заткнись! — её голос уже дрожал от напряжения.
И тут Том закрыл глаза и прошептал, будто читал молитву:
— Мамааа... мамочка... ну я же ваш зять... любименький...
— Рейн уже замужем! У неё есть муж! Роберт! — заорала она, обернувшись к отцу, который к тому моменту уже начал поглаживать переносицу, как будто старался вызвать себе амнезию.
Тишина. Полсекунды.
И вдруг Билл, словно обрёл высший смысл, медленно встал и подошёл к Тому. Уперся лбом в прутья, обхватил их двумя руками, будто это были плечи родного человека:
— Мааамулечкаа... мамочкаааа... — простонал он тягуче, как душа, не получившая отпущения грехов.
Том, не упуская момент:
— Мааааам... маааамочечька... мамалюсечка...
Я не выдержала.
Нет, правда.
Рассудок сдал позиции.
И хохот — сначала сдавленный, потом почти истеричный — вырвался наружу.
Джейн уже каталась по полу, как морская звезда на суше, Роуэн скрыл лицо в ладонях, а Мистер Джон просто повторял себе под нос: «Я не с ними. Я просто мимо проходил».
Мама стояла, как статуя расплавленной ярости. А потом... это случилось.
— ЗАТКНИТЕСЬ!! — взвыла она, раскинув руки, будто собиралась метнуть огненные шары в толпу. — РАДИ БОГА!!
И схватилась за голову с таким отчаянием, как будто ей одновременно предложили кефир по акции и жизнь в коммуналке.
Отец стиснул зубы и процедил сквозь них:
— Им весело. Это всё, что им надо. Смех и дым. Безответственные дети.
Том, не теряя ритм:
— Зато в браке. — подмигнул. — Теперь официально ваша головная боль.
Билл со своего места поддал:
— А я вообще крёстный отец этой революции.
Коп у стола прикрыл газету и пробормотал:
— Если вы не против... я посижу у себя под столом.
— Потом добавил, уже громче: — Скоро придёт юрист, решим, что дальше. Только, пожалуйста... без «мамулечек» ещё хотя бы полчаса.
Я вытерла слезу с щеки — не от боли, а от смеха.
А потом перевела взгляд на мать, чья вена на виске уже вела свои боевые действия.
— Это что — твои друзья? Это твоя семья теперь?! — прошипела она мне, как змея, забившаяся в угол.
Я пожала плечами.
— Ну, по крайней мере, с ними не скучно. А ещё они не женят меня насильно. Мелочь, а приятно.
И тут, словно перегоревший провод, мама резко дёрнулась вперёд, вцепившись в руку отца с такой силой, будто пыталась не просто увести, а вырвать его из этой вселенной.
— Всё! Хватит! — её голос звенел стеклом. — Не хотите по-хорошему? Будет по-другому.
Отец попытался что-то пробурчать, но она уже разворачивалась на каблуках:
— Даже не открывай рот. Слова — твоя слабая сторона.
— Мы ещё покажем вам, как с нами шутить. — продолжила она, бросив презрительный взгляд на решётку, за которой мы сидели, как вольные воробьи с петардами.
Том лениво зевнул:
— О, начинается сериал. Назову его "Сваты на тропе войны".
Мать, не удостоив его взглядом, резко толкнула дверь, и они вдвоём выплыли, как два антагониста из мыльной оперы, только вместо музыки их сопровождал скрип кожаной сумки и стук отца об косяк — он споткнулся, но героически молчал.
Дверь захлопнулась.
Громко. С вызовом. Как будто это был последний аккорд вендетты.
Наступила тишина.
Билл, всё ещё держась за прутья, кивнул:
— Всё. Нас в завещание точно не впишут.
Том потянулся:
— Зато свободу мы уже вписали себе сами.
Я, сидя на холодном полу, усмехнулась и тихо пробормотала:
— Пусть ждут от нас плохого. А мы им ещё хуже устроим.