Part 19 | Здравствуй, папаша|

Pain's pov

Я сидела в своей комнате, уставившись в потолок, время от времени плюясь в него мысленно — а иногда и физически. На нижнем этаже, сквозь пол, доносился мерзкий гул голосов — мои родители и «новые сваты» бухали уже всю ночь напролёт. Казалось, у них там пир во время чумы, где они празднуют не мою свадьбу, а продажу моей души.

Я приняла душ, переоделась в старую футболку, забралась обратно в постель и просто... лежала. Тело было неподвижным, а мысли — наоборот, метались, как пчёлы в закрытой банке. Иногда мне казалось, что я уже умерла — просто кто-то забыл это официально оформить.

И вдруг...
ХЛОП!

Резкий хлопок. Не в доме. Где-то рядом. На улице.
Я вздрогнула всем телом, будто электричеством прошибло. Через секунду — ещё один, громче, с каким-то посвистом. На кухне кто-то вскрикнул.

Я соскочила с кровати и вылетела на лестницу. Родители внизу уже вскочили со своих стульев. Отец в расстёгнутой рубашке, мать босиком, с бокалом в руке. На их лицах — абсолютное непонимание, переходящее в ярость.

ХЛОП! БУХ!

И тут — по кухонному стеклу размазалось что-то желтое и капающее.
Яйцо. Кто-то кинул яйцо.

— Это что за херня?! — заорал отец, подскочив к окну.

— Там кто-то на территории! — пискнула мать, как будто в неё кто-то целился.

Мы все выбежали на улицу.

И то, что я увидела...
Мой рот медленно приоткрылся. Сердце пошло вразнос.

На газоне, перед домом, выстроились... они.
Мой личный сумасшедший отряд.

Том, с окровавленным от краски лицом, в черной бандане, держал в одной руке дымовую шашку, во второй — шарик с синей водой.
Билл, в строительной каске и шортах с ананасами, визжал, как сумасшедший, раскручивая баллон с пеной.
Джейн, с рюкзаком на плече, от души метала крашеные яйца, попадая точно в окно столовой.
Мисс Мэри и мистер Джон, из-за своих лет явно не успевали за темпом, но выглядели решительно — Мэри держала табличку "СВОБОДУ РЕЙН!", а Джон что-то поджигал с дьявольским спокойствием.
С ними было ещё человек пять ребят — из старших классов и даже парочка из колледжа, судя по виду. Никого из них я не знала, но каждый из них выглядел, как будто у него есть счёты к этому дому.

— Здравствуй, папаша! — крикнул Том с безумной ухмылкой и швырнул в отца шарик с синей краской. — Принимаем поздравления!

Шарик взорвался прямо ему в грудь, оставив огромное пятно, как от чернил. Отец взревел, как медведь.

— Вы что, охуели?! — взревел он. — Это мой дом!

— Он был твоим! — прокричал Билл. — Пока не продал свою дочь, урод!

В небо взлетела первая петарда, громко взорвалась прямо над крышей. За ней — ещё одна, и ещё. Воздух стал пахнуть порохом и краской.

— Пошли вон отсюда! — взвизгнула мать, отшвырнув пустой бокал.

И тут откуда-то сбоку, из тени, вышел Роуэн.
Он был в обычной футболке, волосы растрёпаны, в руке — крашеный баллон. Его лицо выражало спокойную, выверенную ярость.

Он посмотрел на меня, потом на родителей... и не сказав ни слова, метнул шарик с краской прямо в окно, рядом с матерью. Раздался визг.

— Роуэн?! — мать смотрела на него как на предателя родины. — Ты с ними?!

Он даже не ответил — просто снял рюкзак и достал ещё несколько банок с краской, бросая одну Джейн.

— Ага, — хмыкнул он. — Я с нормальными людьми.

Я стояла в ступоре. Всё происходило так быстро. Краски, хлопки, дым — это было похоже на цирк, только это был наш цирк. Мой хаос. Моя война.

— Рейн! — Том вдруг выкрикнул, вглядываясь в меня. — Ты с нами или с ними?!

Я взглянула на своих родителей: орущих, ошарашенных, грязных от краски и пены, в жалком виде, окружённых остатками своей власти. И потом — на Тома, стоящего в дыму, с горящими глазами.

И я поняла.

Я сделала шаг вперёд. Потом ещё.. прошла к корзине с яйцами и достала одно.

— Папа. Мама. Роберт.
Я подняла руку и... метнула.

Яйцо попало точно в лоб Роберта.

— Это мой ответ.

Весь этот бунт длился не дольше десяти минут, но ощущение было, будто пронеслась целая буря. Пена клубилась по клумбам, яйца стекали по стенам, а Том с Биллом кричали лозунги вперемешку с нецензурщиной, несясь по двору как оголтелые.

И вдруг — У-У-УУУУУУУ!
Сирена. Сначала одна. Потом вторая. И синий свет — как нож по глазам в предрассветной дымке.

— МЕНТЫ! МЕНТЫ, БЛЯДЬ! — заорал Билл, выскакивая из-за беседки, с раскрашенной кастрюлей на голове.

— Чёрт возьми! — выругалась Джейн, хватая пакет с оставшимися красками и держа его как младенца.

— Стойте! Не разбегаемся! — выкрикнул Том, поднимая руки. — Мы ничего не боимся. Ни черта.

Я стояла посреди двора, вся в краске и пепле, босиком. Сердце стучало где-то в горле.
Сирены всё ближе. Один поворот — и две патрульные машины, фары в лица, тормоза со скрипом.

— На землю! Всем лечь! Руки за голову!

Но никто не лёг.
Мы стояли как стена. Грязные. Бунтари. Глупые — возможно. Но свободные.

Мать выбежала на крыльцо, в халате, с размазанной тушью.

— Это моя дочь! Это мой сын! Не смейте их трогать!

Отец вышел вслед. Голос у него был уже не грозный, а сорванный:

— Они не с этими! Они заложники! Они...

Я повернулась к ним, холодно, с чужим голосом:

— Мы участвовали. Я — тоже. Роуэн — тоже. Не притворяйтесь.

Отец застыл. Мать открыла рот, но Роуэн шагнул вперёд:

— Мы выбрали, чью сторону держать. Не нужно больше играть в семью.

Полицейские без лишних слов подводили к машинам одного за другим. Билл, хохоча, шепнул Томy:

— Ну хоть на халяву покатаемся, а?

Джейн фыркнула:

— Ага, только воняет там хуже, чем у Билла под кроватью.

Мы с Роуэном уже садились в кузов машины, когда отец подбежал:

— Они остаются! Они мои дети! Они ничего не нарушили!

Офицер повернулся к нему:

— Они сами признались в участии. У нас нет оснований отпускать их.

— Это... это подстрекательство! Это Том виноват! Он...

Я посмотрела на него сверху вниз, стоя уже на подножке:

— Если бы не Том, я бы до сих пор жила как призрак в вашем доме.

Офицер слегка подтолкнул меня внутрь машины.
Роуэн сел рядом, вытянув ноги, и произнёс:

— Хотя бы тут можно дышать.

А когда Тома собирались посадить последним — он вдруг задержался. Выскользнул из рук офицера на шаг, резко подошёл к моему отцу.
Тот стоял, вытянувшись, лицо злое, но не кричащее — он уже понял, что контроль ускользает.

Том подошёл вплотную, совсем близко, глядя прямо в глаза.

— Вы запомните этот день, Мистер Папаша. День, когда вы потеряли всё. Не потому что мы пришли с краской и яйцами. А потому что вы больше не имеете власти. Ни над ней. Ни надо мной.

Он немного наклонился вперёд.
Взгляд — как лезвие.
Голос — как приговор:

— Вы ничего не значите. Просто старик, которого внуки будут стыдиться.

И он плюнул ему в лицо.

Отец не двинулся. Только скривился, будто его ударили в грудь.
Слюна стекала по щеке. Он стоял, белый как мел, с дёргающейся губой.

— Пошёл ты. — сказал Том тихо.

Полицейские уже взяли его под руки.

Он повернулся к нам, сел в машину рядом. Я посмотрела на него.
Он был запыхавшийся, в шрамах от старых синяков, в каплях краски, но глаза его светились так, будто он наконец вернулся внутрь себя.

Я взяла его за руку. Молча.
А потом, глядя на него, прошептала:

— Ты же знаешь, что теперь нам всё равно пиздец?

Он усмехнулся, сжимая мою ладонь:

— Ну и пусть. Зато — какой красивый пиздец.

И мы тронулись.
По дороге, где не было ни правил, ни родителей.
Но была — свобода.