Part 18 |поднять шум!|

Tom's pov

— Я клянусь тебе, Том, — Билл говорил жёстко, без привычной иронии. — Они уже расписались. Всё. Подписи стоят. Она теперь официально... его жена.

Слова зазвучали, как гвозди, вбиваемые в грудную клетку.
Я сжал кулаки, ногти врезались в ладони.

— Ты точно в этом уверен? — мой голос дрогнул, сдался на секунду, стал тише. — Ты видел это?

— Я не идиот. Я был там. У ресторана. Видел, как они выходили. В белом платье. Она еле шла, будто ноги не чувствовала. Рядом — этот уёбок Роберт, блестит, как стеклянный гусь, и улыбается, как будто выиграл приз.

Я закрыл глаза. От злости и бессилия стало жарко. Рейн в белом. Рейн, идущая не ко мне. Рейн — не моя.

— Они её сломали. — тихо сказала Джейн, сидевшая на полу у журнального столика. — Просто выдернули из жизни. И засунули в клетку.

Мы сидели дома, в полумраке. Билл развалился на кресле, закинув ногу на ногу, в руках зажата банка колы. Джейн — с поджатыми ногами, в толстовке, из которой она почти не вылезала в последние дни. Я — за обеденным столом, с пустой чашкой кофе, который так и не допил.

— И что теперь? — Билл выдохнул. — Мы будем просто сидеть? Смотреть, как её сожрут?

— А что мы можем сделать? — я шептал, как будто если говорить громко, станет только хуже. — Они держат её. Как заложницу. Любой шаг — и ей хуже. Мне хуже. Всё, что я делаю — оборачивается против неё.

Наступила тишина. Только стрелки часов на стене лениво щёлкали в тишине.

И тут Джейн резко поднялась с места, хлопнув по коленям:

— Хватит!

Мы оба вздрогнули.

— Хватит ныть, блядь! — выкрикнула она. — Нас трое! Мы что, не можем что-то сделать?! Это же город, а не тюрьма! Почему мы должны просто сидеть и смотреть?!

Билл поднял бровь:

— И ты предлагаешь... что? Писать жалобу в комитет по защите невест?

— Я предлагаю бунт! — заявила она, дико сверкая глазами. — Реальный. С плакатами. С выкриками. Со всеми, кто готов выйти за неё! Все знали, что она была против. Все знали, как её держали. Все знали, что она любила Тома!

Я смотрел на неё. И как бы глупо это ни звучало — в её голосе было больше смысла, чем во всех наших обсуждениях за последние дни.

— Поднять шум, — протянул я. — Если мы всё вытащим наружу... может, тогда на это кто-то отреагирует.

— Вот именно! — подхватила Джейн, — Им выгодно, что всё происходит тихо. Пока все молчат. А если перестать молчать?

Билл покачал головой, но в глазах уже не было той уверенности, что идея дурацкая.

— Ты хочешь выйти и орать под окнами: "Свободу Рейн"?

— Ага. Примерно так. Плакаты, громкоговорители, призывы в сети. Всё, что угодно. Пусть весь район увидит, что она была не согласна. Пусть они почувствуют, что за ней есть люди.

Я встал. Медленно, как будто ноги не слушались. Подошёл к окну, глядя на тёмные улицы.

— Если это даст ей хоть малейший шанс... Я согласен.

Билл вздохнул.

— Ну, охуеть. Кажется, мы правда это делаем.

— Мы не пойдём с вилами, — сказала Джейн уже спокойнее. — Но мы пойдём с голосами.
________________________________

Ночь перед началом — самая долгая.
Мы сидели на кухне, перегруженные кофеином, полутора батонами хлеба, парой фломастеров и кучей криво вырезанных плакатов. Воздух звенел от напряжения.

— Мы не можем больше тянуть, — сказал я, уткнувшись лбом в скрещённые руки на столе. — Если они завтра куда-то её вывезут — всё. Конец.

— Вот именно, — подхватила Джейн, резко заклеивая очередной плакат скотчем. — Пока они не начали затирать ей мозги в каком-нибудь доме у моря — мы должны действовать.

Билл, с маркером в зубах, писал на куске картона: "РЕЙН НЕ СОБСТВЕННОСТЬ!"

— Дом у моря.. — пробормотал он. — Как романтично, если бы не было так мерзко.

Я поднял голову, посмотрел на часы — без двадцати три. Время тянулось, как жвачка на кроссовке.

— Нам нужен эффект неожиданности, — сказал я. — Начнём под утро. Часов в пять. Пока город ещё не проснулся. Чтобы они даже не успели сообразить, что происходит.

— Только сначала надо убедиться, что она там. — Билл уже встал, отложил плакат и подошёл к окну. — Если её не увезли ночью — значит, шанс есть.

Он резко отдёрнул штору и полез на подоконник.

— А ну не лезь туда с ногами! — рявкнула Джейн, уже зная, чем это закончится.

— Тихо! Я щас, как агент, наблюдаю. Миссия: Родительская Тирания, уровень сложности: ебанутый.

Он вытащил старый телескоп, который когда-то притащил с чердака, и навёл его в сторону дома Рейн.

— Господи, ты серьёзно? — я присел рядом, удивлённо глядя, как он чуть не выпадает наполовину из окна, телом повиснув наружу.

— Серьёзно как никогда! — прошипел он. — Щас посмотрим, спят ли наши гестаповцы. Джейн, держи меня!

— Я не собираюсь ловить тебя, если ты рухнешь, — буркнула она, но схватила его за ногу. — Если вывалишься — я просто скажу, что ты дебил, и меня не предупредили.

— Тсс! Я почти вижу... ага, вот оно! Света нигде. Занавески не шевелятся. Значит, все дома. О! Кажется, батя её прошёл мимо окна. В трусах. Жуткое зрелище. Минус зрение.

Я зажал рот, чтобы не рассмеяться, Джейн тихо рычала:

— Молчи, а то я тебя сейчас сама туда вытолкну! Только телескоп жалко!

— Ща-ща... ещё чуть-чуть... если она в своей комнате — значит не выехали. Подтверждаю визуальный контакт с окном Рейн. Занавеска дёрнулась!

Мы с Джейн напряглись.

— Что, она там?! — резко выпрямился я, сердце затрепетало.

— Не знаю! Там что-то движется... может, кошка. Может, сама Рейн. Или привидение угрызений совести.

— Всё. Хватит, агент 007, слезай. Ты нам ещё нужен живым. — Я подошёл и дёрнул его за рубашку, помогая залезть обратно.

Билл сдул пыль с телескопа и протёр лоб.

— Ну, могу с уверенностью сказать: они дома. Все. В сборе. Завтра утром мы им устроим... утреннюю революцию!

Джейн сложила последний плакат.

— В пять утра — выход. У школы встречаемся. И если кто-то проспит — я лично размажу ему лицо скотчем.

— А что писать на последнем плакате? — спросил Билл, уже вытаскивая фломастеры.

Я посмотрел на него, сердце билось громко. Всё было на грани, и я чувствовал, как земля под нами вибрирует от чего-то большого. Мы шли ва-банк.

— Напиши: "РЕЙН НЕ РАБЫНЯ."

Джейн кивнула.
— Пусть они хоть раз почувствуют, что мы не молчим.

Время тянулось, как расплавленный сыр на пицце. Мы сидели на краю рассвета — готовые, собранные, молча жующие нервное напряжение.

Солнце медленно поднималось из-за горизонта, окрашивая серый асфальт в нежный, пыльно-розовый оттенок. Тёплый летний воздух был свеж, но под ним уже прятался накал: что-то должно было вот-вот случиться. Мы чувствовали это каждой клеткой.

Всё было наготове.
Яйца, аккуратно уложенные в коробки, как хрупкие бомбы правды.
Дымовые шашки — зелёные, красные, оранжевые, как конфетти революции.
Факелы — с фитилями наружу, как готовые сорваться крик души.
Воздушные шарики, наполненные водой и краской. Петарды — завёрнутые в фольгу, как маленькие акты хаоса.
Баллоны с баллончиками краски, чтобы на стенах остались слова, которые нельзя будет стереть.
Пена — абсолютно бесполезная, но дико весёлая. Просто потому что, чёрт возьми, это бунт.
И, конечно, салюты. Потому что всё это — не просто протест. Это вызов. Это финал. Это спектакль с громким финальным аккордом.

Мы выглядели, как самая странная и самая неудачная оперативная группировка, которую когда-либо собирали подростки во дворе. Ни у кого из нас не было военного опыта, но в наших руках была ярость, любовь и та самая подростковая решимость, которая делает невозможное — возможным.

Билл стоял, как генерал анархии, в каске от велика и с флагом, на котором было написано "СВОБОДА НЕ НА ПРОДАЖУ". Джейн зажимала между зубами фломастер и мотала скотчем свой рюкзак с припасами, как сапёр. А я стоял с руками в карманах, в старой чёрной футболке, глядя на дом Рейн.

Где-то там она сейчас сидит. Возможно, даже не спит. Возможно, смотрит в потолок и думает, что всё потеряно. Что никто не придёт.

Но мы придём.

— Осталось дождаться, пока проснётся их сраная мафия, — хмыкнул Билл, разминая пальцы. — И тогда... проснётся и свобода.

— Господи, ты как будто в трейлере к фильму про дешёвый апокалипсис, — проворчала Джейн, но не без улыбки.

— Да какая разница, — пожал я плечами. — Сегодня мы покажем, что не все готовы молчать. Даже если нас трое.

Солнце поднялось ещё выше, окрасив наш сплочённый бардак в золотисто-розовый свет.

Это было утро настоящего бунта.
И мы были к нему готовы.