Часть 21. «Репетиция боли»
Артем несколько секунд молча наблюдал за этой сценой, привалившись к косяку. Его взгляд, тяжелый и мутный после бессонной ночи и алкоголя, прошелся по моей руке, сжимающей запястье Карины, а затем остановился на моем лице. В нем не было сочувствия. Только холодное, расчетливое желание ударить в ответ на мое вчерашнее «отвали».
— Карина, детка, я же просил тебя подождать в постели, — его голос звучал хрипло и нарочито ласково.
Он подошел к нам, и Карина тут же прильнула к нему, победно вскинув подбородок. Артем по-хозяйски положил руку ей на талию, притягивая к своему голому торсу, и посмотрел на меня сверху вниз.
— Даша, ты чего такая нервная с утра? — усмехнулся он. — Спина всё еще болит? Или зависть спать не дает?
Я отступила на шаг, чувствуя, как внутри всё переворачивается от отвращения.
— Зависть? Чему? — мой голос дрожал, но я старалась держать лицо. — Тому, что ты используешь её как пластырь на свое задетое эго?
— О, не льсти себе, — Артем резко полоснул меня взглядом. — Ты вчера четко дала понять, что я для тебя пустое место. Я услышал. И знаешь, мне даже полегчало. Оказывается, гораздо приятнее быть с той, кто не строит из себя недотрогу и не бегает со своими травмами как с хрустальной вазой.
Он сделал шаг ко мне, не отпуская Карину, которая буквально светилась от счастья, прижимаясь к нему.
— Твои танцы, Даша... — продолжил он, и его голос стал опасно тихим. — Знаешь, почему мне на них было тошно смотреть? Не из-за той девушки из прошлого. А потому что в них слишком много фальши. Ты прыгаешь, крутишься, пытаешься что-то доказать... а на деле ты просто избалованная девчонка, которой нравится, когда вокруг неё прыгают. Но мой лимит прыжков исчерпан.
Он наклонился к самому моему уху, так что я почувствовала тепло его кожи, и прошептал так, чтобы Карина не слышала:
— Ты хотела, чтобы я тебя не трогал? Получай. Теперь ты для меня — просто декорация в этом доме. Никчемная, сломанная декорация.
Он отстранился, чмокнул Карину в висок и, не оборачиваясь, потянул её к выходу.
— Пойдем, малыш. Здесь слишком душно от чужого самомнения.
Дверь захлопнулась с глухим стуком. Я осталась стоять посреди комнаты, глядя в пустоту. Слова Артема про «декорацию» и «фальшь» осели в легких едким дымом. Он знал, куда бить — по самому дорогому. Но если он думал, что я забьюсь в угол и буду рыдать, глядя на их засосы, он плохо меня знал.
Я подошла к зеркалу, вытерла размазанную тушь и набрала номер, который не использовала уже полгода.