Часть 14. «Ревность ни к чему хорошему»

Утро встретило меня неестественной, стерильной тишиной. Солнечный свет бесцеремонно пробивался сквозь щель в тяжелых шторах, высвечивая пылинки, которые медленно кружили в воздухе, словно в замедленной съемке. Я заставила себя встать, игнорируя привычную пульсацию в лодыжке и тяжесть в плечах после ночного дежурства у кровати «принца».

Но стоило мне открыть дверь гардеробной, как воздух в легких застыл.
В центре комнаты, на идеально отполированном полу, лежала гора тряпья. Мои старые вещи — те самые растянутые черные худи, выцветшие футболки и джинсы, в которых я приехала из своего района — были превращены в лоскуты.

Каждое худи, каждая вещь, которая пахла моим домом, была безжалостно изрезана. Ткань висела рваными краями, обнажая синтетическую подкладку. Мои старые кеды, единственная обувь, в которой я чувствовала землю, были залиты чем-то липким и пахучим.

Поверх этого кладбища моих воспоминаний лежала коробка. Белоснежная, с золотым тиснением. А на ней — маленькая записка, написанная тем самым безупречным каллиграфическим почерком, которым Карина подписывала пригласительные на свои приемы.

«Прости, Дашенька, но в этом доме случилась беда — моль съела весь твой мусор. Я не могла допустить, чтобы ты позорила папу Витю своим видом, поэтому просто помогла тебе избавиться от лишнего. Теперь ты можешь быть настоящей Громовой. Не благодари. Твоя Карина».

В нос ударил резкий, удушающий запах её любимых пионов. Она буквально залила мои изуродованные вещи своими духами, помечая территорию, как хищник в шелках.

Я опустилась на колени перед этой грудой. Ком в горле мешал дышать. Это было не просто порванное тряпье. Она попыталась стереть Дашу Волкову, заменив её своей куклой в дизайнерских платьях. Это было унизительно.

Это было хуже, чем удар под дых в переулке.

— Какая трагедия, — раздался за спиной ледяной, пропитанный сарказмом голос.
Я не обернулась. Я знала этот запах — смесь бензина, дорогого табака и антисептика. Артём стоял в дверном проеме, опираясь на косяк. Он выглядел выспавшимся, и в его глазах плясало то самое опасное любопытство, которое всегда появлялось, когда он чувствовал чужую кровь.

Он медленно вошел внутрь, припадая на раненую ногу. Его взгляд скользнул по изрезанным худи и задержался на коробке с новыми платьями.