Часть 44. «Забытый вкус мира»

Артём ворвался в кабинет отца, не дожидаясь приглашения. Его лицо было бледным, но в глазах горела решимость, которой Виктор не видел в сыне годами. Он бросил на стол папку с какими-то бумагами — возможно, это были доказательства трат Карины или просто символический жест конца их союза.

— Отец, хватит! — голос Артёма звенел от напряжения. — Я не проведу с этой женщиной больше ни секунды. Я хочу развода. Немедленного, официального и беспощадного. Мне плевать на имидж, мне плевать, что напишут в газетах. Я готов потерять долю в бизнесе, если это цена её исчезновения из моей жизни.

Виктор медленно поднял взгляд от документов. Он долго изучал сына, словно видел его впервые. Гнев в его глазах сменился тяжелой, свинцовой усталостью.

— Хорошо — Виктор закрыл папку. — Я возьму это на себя. Мои юристы сотрут её в порошок. Она выйдет из этого брака с тем же, с чем пришла — с пустыми карманами и фальшивой улыбкой. Я лично прослежу, чтобы она исчезла из этого города к концу недели. Иди. Занимайся тем, что действительно важно.

Артём вышел из кабинета и направился к залу. Музыка всё ещё грохотала, но когда он открыл дверь, Кира жестом приказала ребятам замолчать. В наступившей тишине было слышно только наше тяжелое дыхание.

Он подошел ко мне медленно. Ребята расступились, чувствуя, что это финал какой-то долгой и мучительной главы. Артём остановился в паре шагов — он не пытался меня коснуться или снова поцеловать. Он смотрел на меня так, будто запоминал каждую черточку моего лица перед долгой разлукой.

— Даша, — тихо произнес он, и в его голосе больше не было той лихорадочной страсти, только глубокая, выстраданная честность. — Отец занимается разводом. Карины здесь больше не будет. Никогда.

Я молчала, сжимая в руках край своей тренировочной кофты.

— Я много думал о том, что произошло ночью, — продолжал он, и его губы горько дрогнули. — О том, как я эгоистично пытался удержать тебя, зная, сколько боли я тебе причинил. Я понял одну вещь: если я действительно люблю тебя, я должен позволить тебе исцелиться. А со мной рядом это невозможно. Я — напоминание о твоем шраме, о твоем страхе и о моей собственной трусости.

Он сделал глубокий вдох, словно решался на самый сложный прыжок в своей жизни.