МЫ - ЗДЕСЬ! VIII

Когда Уильям поступил на службу к миссис Спарклз, он сразу получил от нее ключи – он должен был приходить в магазин на 3-й Южной часом раньше и подготовлять его к новому, плодотворному дню.

Сначала он поднимал рольставни с обеих сторон витрины – вручную, а они нередко застревали и капризно ждали от него такого ухищренного движения, чтоб нервы заскрипели.

Одолев ставни, он засучивал рукава, натягивал свежие рабочие перчатки и протирал стекло витрины и прилавок. Под витриной и двусторонними рисунками на ней (благовидными, хотя и безликими, мужчинами в голубом и женщинами в красном) размещалось несколько дюжин статуэток, каждая из которых, по мнению хозяйки, нуждалась в ежедневном уходе. Уильям начищал и эти фигурки, борясь с желанием хватить одну из них об пол магазина. Они и в самом деле охотно собирали пыль, правда, это бросалось в глаза лишь в одно недолгое время – когда солнце ударяло прямо в витрину; да и тогда заметнее были другие пылинки, стоявшие внутри колоннами на свету.

Теперь, когда от стекла веяло чистотой, пора было вынимать платья из двух вместительных сундуков, которые миссис Спарклз, отказавшаяся от подсобного отделения, маскировала ковром на манер тахты. Уильям должен был снять нарядный коврик, придумать, как с ним получше обойтись, потом стащить грузный старый матрац – и тогда отворить крышку, которая ни за что не хотела поддаться с первой попытки. Лишь когда он начинал тяжело дышать и чесать щеки, замок наконец уступал – все равно что внутри был какой-нибудь механизм, реагирующий на запах пота.

Образцы для покупателей он, сменив перчатки, аккуратно надевал на деревянные манекены, расставленные косыми рядами (безголовые, неказистые, с подвижными, обрубленными для удобства руками, они и сами время от времени требовали внимания). Остальное отправлялось на длинные вешалки, стоящие в дальнем отделении особняком. Кончив с платьями, он опять доставал ключи и отпирал широкий шкаф справа от прилавка. В этом шкафу хранились пояса-корсеты и корсажи, которые он с большой осторожностью приводил в порядок смоченной щеткой. С левой стороны, на полках в стене, их ждали мягкие торсы для белья в красных чехлах – не в пример пышнее и убедительнее сородичей.

Перед самым открытием магазина, без пяти-десяти минут девять, Уильям подходил к подвесному шкафчику с парфюмерными жидкостями. Зажав нос и зажмурив для верности глаза, он нащупывал там флакончик нужной формы, захлопывал створки и тщательно обрызгивал одежду деревянных тел. Миссис Спарклз велела обрабатывать парфюмерией по одному образцу с каждого ряда и заранее указывала помощнику, какой именно и какого вида парфюмом.

Днем работы у него почти не было, миссис Спарклз не доверяла ему ни возни с бумагами и кораблеонами, ни сплочения с покупателями. Тем не менее он был обязан оставаться при ней на случай какой-нибудь необходимости, которую не могла взять на себя немолодая женщина. Впрочем, чаще бывало так, что после закрытия хозяйка брала наверху одну из бумаг, озаглавленных печатью Отдела Благ, и уходила домой вместе с ней – а наутро, как по мановению волшебника, в магазине появлялись двое или трое дюжих зеленых носильщиков, которые по ее приказу двигали и шкафы, и сундуки, и утварь на втором этаже, где у Фелиции был просторный кабинет с диваном и холодильником и благоустроенная ванная с душем.

Вечером Уильям прибирал оба этажа во всех комнатах, подметал и мыл пол, вторично протирал прилавок, чистил все платья сухой щеткой и складывал их обратно в сундуки.

Ночевать он отправлялся в апартамент на 2-й Северной улице Аглиции, плату за который взимал тот же Отдел Благ. В том апартаментарии жили рабочие не одной и не двух благофактур, и он был куда менее опрятен внутри и снаружи, чем тот, в котором жила семья Левских, и куда более шаток. Молодые люди без стеснения разбрасывали по всему парадному початые склянки, использованные салфетки и окаменевшие платки, консервные банки и крохи от разломленных сладостей; его стены осыпались, словно напудренное печенье, а держаться за перила его лестницы и вовсе было опасно. Апартаменты – каждый из одной комнаты – были одинаково ужаты, чтобы их стены не казались совсем прозрачными. Обстановка их была соразмерно бедна – маленький стол, стул, полка, платяной шкаф, комод, кровать и сервант для кухонной утвари. Дощатый настил прогибался от каждого шага, тут и там открывая никому не нужные тайники с дурными запахами. Вентиляция была закупорена, воздух все время стоял спертый. Для того чтобы отворить старые, раздувшиеся створки окон, требовались неимоверные усилия, и вместо этого жильцы были вынуждены распахивать двери, отчего в парадном всегда было очень шумно и вдобавок чем-нибудь несло.

Уильям все же вполне был доволен своим апартаментом, но не стремился скорее обжить его. Он хранил в нем только книги, заработанные кораблеоны и сменное белье. И Криониса, конечно! Дело в том, что Уильям, попав на Аглицию, зашел в сувенирную лавку на 2-й Южной, и там ему приглянулась эта фигурка – из бисквитного фарфора. Сколько в ней было передано деталей! На белом плаще волшебника были старательно выделаны мельчайшие складки, и в растрепанных голубых волосах на белой голове виднелся очаровательно блестящий иней, и на щеках были талые ямочки, и длинные тонкие пальцы сжимали глиняный кувшин с неисчерпаемым запасом ледяной воды, который он получил от хозяйки хрустальной пещеры. Уильям, конечно же, захотел купить эту фигурку. Чтобы не привлекать внимания, он дождался Праздника Америго – того времени, когда сувениры покупали все, у кого имелись кораблеоны – и тогда уже отдал хозяину лавки половину своего месячного жалованья. Крионис поселился на полке с книгами – точь-в-точь такой, как у фрау Левской.

Вскоре после покупки апартамент превратился в самое неприятное место на Корабле. За стеной кто-то начал громко читать тексты по ночам. Уильям решил, что это зрители парада, не опомнившись от благопристойных празднеств, принесли домой свои хвалебные крики, – хотя он не понимал, какой в этом может быть смысл. «Наверно, принимают размышление? Что-то они уж слишком долго держатся», – раздумывал он, безуспешно пытаясь задремать хоть на полчаса. Чтения повторялись каждую ночь, и даже спустя неделю соседи никак не могли успокоиться. Читали поодиночке и хором, и это как-то нелепо напоминало школьные занятия риторикой; они перекладывали так и эдак слова из благой Книги, но притом добавляли много чего от себя – об острове, о его Благах и об укладе вечной жизни хозяев разных его стран.

Мало того, соседи тяжело топали при ходьбе и радостно притопывали тогда, когда замолкал очередной чтец, и дрянная мебель апартамента отзывалась на это глубоким деревянным кряхтением. Уильям, едва не треща от натуги, отодвигал ее от стен, но из этого получалось только, что к недовольству прибавлялось утомление, еще сколько-нибудь отдаляющее скудный сон.

Некоторое время спустя раздавались женские стоны, вначале болезненные, затем как будто удивленные, затем исполненные блаженства. И в конце концов в стену влетали уже издевательские прямые толчки, от которых дребезжало мутное оконное стекло и выбивались из своих рядов книги на полке. Слушателя за стеной между тем крутило и извивало в постели – как гусеницу, которую дети шпыняли палками в песке на берегу Парка Америго.

Уильям был не столько сердит, сколько озадачен... И он даже был как-то заинтересован, ведь никогда прежде он не встречал праздномыслия в такой мере, да еще и в одном месте. Но всякий интерес быстро улетучился, когда он заснул прямо в магазине со статуэткой миссис Спарклз в руках и нажил себе большой вычет из жалованья (и в придачу несколько порезов – когда собирал осколки). А когда на следующее утро Уильям сел на кровати, он увидел на полу россыпь других осколков, белых и коричневых, и целую бело-голубую голову. Несчастный Крионис был повержен – должно быть, он свалился с полки, не стерпев очередного толчка; во всяком случае, Уильям не мог найти иной причины. И не хотел искать. Он размахнулся и ударил по стене кулаком – раз, другой, и внушительно! Стена безмолвствовала – ни шагов, ни голосов. Изумившись, Уильям овладел собой. Вероятно, соседи уже ушли на службу? Но ведь это значило, что он опоздает, не успеет подготовить магазин, и тогда не избежать новых пререканий с миссис Спарклз. Согнувшись над останками хладорожденного волшебника, он потрогал их, потыкал бледной головой в осколки, словно бы они могли волшебным же образом склеиться...

К счастью, он потерял совсем немного времени. До прихода хозяйки он успел кое-как справиться с парфюмерией и поверхностной уборкой. Когда день подошел к концу, Уильям решил обратиться к миссис Спарклз.

– И тебя это так беспокоит? – удивилась она.

Еще бы, апартаменты собственников и Господ были прекрасно защищены от посторонних звуков (и от толчков, которые там никуда и не влетали).

– Я хочу, чтобы это прекратили, – подтвердил Уильям. – Это ведь немыслимая праздность...

– Я все еще не вижу здесь повода для опасений, – безразлично ответила хозяйка. – Кажется, твои соседи сплоченно соблюдали Праздник Америго в предписанные часы отдыха.

– Между прочим, Праздник уже окончен, а часы отдыха кто-то использует для сна, – буркнул помощник.

Фелиция Спарклз церемонно скрестила руки на груди и покачала головой.

– Я могла бы сказать об этом мужу, – заметила она, – ведь он Господин и потому способен услышать Создателей, так что он мог бы написать закон, отвечающий твоей просьбе. Но я не уверена, что один закон дойдет до Главы палубы или даже до высоких рангов. Пусть лучше твои жалобы подтвердит кто-то еще. Подойди к своим друзьям, знакомым, соберитесь... как у вас принято?

– У меня нет здесь ни друзей, ни знакомых, – сказал Уильям, понурив голову.

Хозяйка вдруг рассмеялась.

– Тогда твои слова ничего не значат, – сказала она. – Чего ждать, если за тебя некому ручаться!

Уильям не нашел ответа.

Апартамент ночного сплочения находился в соседнем парадном, и Уильям отправился туда с вечерней мглой. В окнах лестничной клетки он видел, как множатся огоньки разбросанных на палубе фонарей-леденцов. Он вспомнил, как оставался без электричества апартаментарий № ... «Вот бы и в этом доме сейчас решили чинить проводку», – с сожалением думал он. Да, тогда голоса наверняка исчезли бы на всю ночь – а то ведь что толку читать в темноте?

Оказавшись на последнем этаже, Уильям недолго думая щелкнул выключателем в стене, и наверху, у самого потолка, проснулась тусклая зеленая лампочка. Под нею была привинчена замаранная табличка, гласящая: «МЫ БЛАГОДАРНЫ СОЗДАТЕЛЯМ ЗА СВЕТ ВО ТЬМЕ», а пониже стену проломили в нескольких местах; из одной такой дыры торчал огрызок электропровода.

Уильям приблизился к грязноватой зеленой двери с привычной круглой табличкой с номером. За дверью отчетливо слышался топот и возбужденные голоса. Вспомнив Криониса, он сцепил кисти рук и грохнул по ней довольно страшно.

За дверью еще два раза топнули, потом она тихим зевком открылась наружу. Внутри, вопреки его ожиданиям, стоял почти непроницаемый мрак. Из темноты появился молодой человек – по виду старше Уильяма на пару лет, с плоским, смугловатым лицом и едким выражением, волнистыми черными волосами; должно быть, он происходил не из Аглиции.

Уильям спросил сразу же:

– Как ваше имя?

Человек в проеме оглядел его недоверчивыми темными глазами, почесал в затылке.

– Хозяин апартамента – мистер Баркли, – ответил он, и на Уильяма зверски пахнуло. – Он сейчас на рабочей смене. Если вы хотите спросить его лично, обратитесь в дневное время. Желательно – с одиннадцати... нет, двенадцати часов, – поправился он, качнувшись вперед (кто-то пихнул его в спину), – до пяти... я имел в виду, шести вечера, – закончил он раздраженно.

– Сколько же он работает? – удивленно спросил Уильям, хотя это его не очень-то интересовало.

– Он трудится по добровольному назначению, ради дополнительных выплат, – деловито пояснил человек. – И ради будущих высших Благ, разумеется.

– Выходит, ночью этого Баркли здесь нет, – заключил Уильям. – А вы мне доставляете неудобства. Мой апартамент – за стеной. Вы... Как ваше имя?

– Я – Ватари Аки, – последовал равнодушный ответ. – Ватари-сан.

– Вы доставляете мне неудобства, Ватари-сан, – как можно убедительнее (и громче) повторил Уильям. – Не могли бы вы попросить ваших...

Он замолчал, подбирая в уме действенные слова. За спиной Ватари мрак превратился в сумрак, и там начали мелькать другие молодые люди, полураздетые юноши и девушки, поглощенные непонятными приготовлениями; всего человек семь или восемь, и каждый держал что-нибудь в руках. Уильям бессознательно насчитал три футляра для ручек, двое громоздких очков, три стопки листов, четыре стула, пять флаконов с маслом и шесть склянок. По воздуху плавала переносная лампа. Люди оглядывались на Уильяма, но при этом не обращали на него никакого внимания. Потому он так и вздрогнул, когда один из них замер прямо в свете лампы и возликовал:

– Смотрите-ка, кто припер! Малыш Левский! Где же твои Блага, малыш Левский? Чего же ты не играешь теперь один, малыш Левский? Захотел наконец стремиться к сплочению? Не видать тебе его, как берега под ногами!

Лицо говорящего в первый миг казалось вымотанным и совершенно невыразительным, но при этих восклицаниях на нем проявилось настоящее, несдержанное, детское злорадство. Уильям был напуган. Решимость, которой он набрался за день, едва не утекла вся в один момент; но рабочее лицо навело на него последний – вероятно, предупредительный – взгляд и пропало из виду. Смуглый Ватари противно ухмыльнулся: он начал догадываться.

– Забавитесь, что стены еле дышат, стучите в пол, читаете эти школьные тексты! – выпалил, уже не мешкая, Уильям.

– Мы не читаем таких текстов, – гордо ответил Ватари, и кто-то в апартаменте в знак солидарности брякнул склянкой. – Школьные тексты – для полоумных стариков. И праздных бездельников вроде тебя. Кланяйтесь себе всю жизнь старым текстам, а угождать творцам будем мы. И на Америго прибудем мы.

– Какой Америго? – взвыл Уильям. – Вы доставляете мне неудобства!

Ватари брезгливо вздернул верхнюю губу.

– Мы производим новую литературу. Высокую, низкую – это все равно. Мы, конечно, не писцы – или как их называют. Но не важно. Довольно с нас старых книг! На что эти бесконечные нравоучения? Нам нужно будущее! Надеяться и ждать – надоело. Мы заслужили знать. Мы любим Создателей – по-серьезному, и доказать не боимся, не то что эти... благоразумные! Почему это мы не должны слушать мудрые слова возлюбленных? Старики больше не получат с нас ни кораблеона.

– Я...

– Ты-ы-ы... А ты – кто ты? – спросил Ватари с издевкой. – Может, ты Господин? Может, ты достоин указывать нам, как жить, как сплачиваться на Корабле? Э, нет, по твоему виду не скажешь! Проваливай!

Уильям не сдавался.

– Пассажиры! – закричал он во тьму. – Пассажиры в апартаменте! Я должен поговорить с вами! Вы доставляете мне неудобства!

Ватари вздохнул. Позади него раздался краткий женский смешок.

– Слушай, друг, – негромко, с прежним равнодушием сказал он. – Не донимай людей. Мне от тебя уже дурно. Иди в свою каморку и проспись, а не то я тебе покажу хорошего тумака.

– Я? Я донимаю людей? – потрясенно шептал Уильям, но дверь уже затворилась перед его носом, а потом, когда он в сердцах шагнул к этой двери, она приоткрылась еще раз и двинула его по лбу, перед тем как захлопнуться окончательно (что, наверное, могло быть сделано не нарочно), и тогда он крикнул: – Пропадите вы в злом Океане!

Он мало знал ругательств и сейчас повторил одно из тех, какими обычно пользовалась Мадлен Левская, однако сила этих слов, что было удивительно, ощущалась – и Уильяму стало даже немного легче; совсем немного, недостаточно легко. Он ринулся вниз по чужому парадному, скрипя зубами от досады и яростных идей.

Он не стал возвращаться в свой апартамент, а пошел вместо этого куда-то дальше по улицам Северной части и несколько часов бродил бестолковыми зигзагами; в конце концов они вывели его к ограде между палубами. Перейдя на Фривиллию, он двинулся к ее Западу и еще позже обнаружил на одной из улиц вход на небольшую площадь в лунном свете.

Все время он смотрел себе под ноги, но тут поднял голову и увидел прямо перед собой – посреди площади – силуэт какой-то необыкновенной статуи, закрывающий полумесяц над крышами.

Статуя воздевала обе руки к небу, как могло показаться, в отчаянии и страхе; ноги были подогнуты, словно она готовилась пасть на колени; под ногами у нее вырастал огромный рваный цветок, и фигура странным образом напоминала его гинецей, а высокий круглый постамент – стебель... на постаменте была вырезана какая-то надпись. Подойдя вплотную, Уильям с трудом разобрал ее: «ВРАГ КОРАБЛЯ – ПРЕДАТЕЛЬ БЛАГОРАЗУМНОГО ОБЩЕСТВА! НИЧЕМ, О ДЕРЗКИЙ УОЛТЕР, НЕ ОПРАВДАТЬ ТВОЮ ВИНУ».

И еще раз взглянул наверх, на гибель Уолтера Крамли, на его последний миг над неистовыми водами Океана.

«Мальчик с другой палубы... – думал живой Уильям. – Это его отправили за борт, и он превратился в статую! А я – кто я? Что я?»

Как ни удивительно, ни на площади, ни в окнах, ни на близлежащих улицах не было свидетеля этой встречи; не сводя со статуи безумеющих глаз, Уильям отступил от постамента на несколько шагов.

– О Элли! – воскликнул он с такой искренностью, словно та и впрямь могла его слышать. – Вот тот, кто был нужен тебе! Он совратил... нет, он убедил сотни умов, и он мог бы сделать то, о чем ты просила меня! А я – один! Я не способен убедить даже мою хозяйку, и в самой очевидной вещи! «Америго нет!» – говоришь ты, и я верю тебе, ведь ты – есть! И я – есть! Я – есть! Но я беспомощен и жалок один, я ничего не могу изменить – один! Что с того, что мы – есть, а их – будто бы и нет? Как нам одним идти против целого Корабля? О Элли, если бы только ты могла выйти на палубу, а я – вновь найти тебя в моем Лесу!..

Той же ночью Уильям лежал в дрожащей кровати и думал, что неплохо было бы наконец завести дружбу с жильцами ближайших апартаментов и заручиться их поддержкой в этом неравном споре. Однако это значило притянуть к себе излишнее внимание – да и каких сил должно было стоить, если никому раньше не было дела! Другая идея его привлекала; будучи по утрам и вечерам один на рабочем месте, он находил «Спарклин Стайл» гораздо уютнее и свежее своего апартамента (и понять его было нетрудно!).

На другой день он спросил у хозяйки, можно ли ему оставаться в магазине на ночь и спать на сундуках. Миссис Спарклз, как ни странно, ответила согласием; правда, она была не очень-то и довольна.

– Бездельник! – добавила она к своему согласию.

Уильям не догадывался, что она имела в виду. Человек без сожителя, без друзей или по крайней мере добрых знакомых был неспособен к сплочению, склонен к праздному одиночеству и, вероятнее всего, не готов вести Корабль к Цели. А в головах таких людей рано или поздно начинали скапливаться праздные мысли, миссис Спарклз в этом была уверена, и ей захотелось пристыдить своего помощника. Тот же испытал такое облегчение, что и не заметил этого... и в благодарность пообещал ей, что будет относиться к своей службе со всей серьезностью.

Так минуло несколько лет.

Смирившийся с потерей обеих своих подруг, Уильям мог бы за это время превратиться во взрослого (и тогда наша история закончилась бы прямо здесь), но этому все же кое-что помешало.

Настрадавшись от бессонницы на жестком матраце, он перенес все свои книги в магазин и упрятал их на дно подножного сундука – там для них было достаточно места. Когда миссис Спарклз покидала заведение, он, прежде чем убирать товар, вынимал из сундука одну книгу. Управившись, он ложился и листал страницы книг, некогда принадлежавших «Старым Изданиям». Он почти ничего не понимал из этих научных текстов, но они здорово помогали ему заснуть.

В его снах Корабль опускался на неназванную землю, пестреющую цветами и буйной зеленью и шумящую тысячей голосов зверей и птиц. Уильям был исполнен решимости найти на земле Элли, но всякий раз, когда он сходил с Корабля, он падал с сундуков на пол и тут же просыпался. Боль от падения напоминала о его бессилии, и он приучил себя не пытаться сойти на землю во сне; он сидел на прохладном планшире, свесив ноги за борт, и с грустью – хотя в то же время и со спокойствием – следил за ее жизнью издалека.

«Я должен предать кого-то, – размышлял он, – мою милую Лену... мою милую Элли. Впрочем, я ведь могу предать и самого себя, если сейчас же не встану и не возьмусь за работу».

Он начал читать и днем, когда его служба состояла только в том, чтобы не мешать миссис Спарклз обхаживать покупателей. Прячась за прилавком, он поглощал ненужные науки одну за другой, и тут книги улучшали и наблюдательность, и память на новые знания, и даже меняли образ мыслей, и жизнь его не полнилась унынием так, как уже можно представить, и ему самому не казалось, будто он попал в какое бы то ни было безвыходное положение.

Кроме того, он все-таки нашел себе приятеля – еще в первые недели службы.

Миссис Спарклз, как уже было сказано, иногда звала на выручку рабочих-носильщиков – через Отдел Благ. Они помогали ей и с доставлением заказов. Уильяма это совершенно не беспокоило и, в сущности, не должно было бы касаться, но один из носильщиков как-то его поприветствовал – вероятно, обознавшись. Уильям буркнул что-то благожелательное в ответ и решил не задумываться об этом впредь. Но в следующий раз тот же носильщик протянул ему руку, – не ответить на такой жест было бы тем более неловко. Рабочий назвал свое имя – Кан Кейму, и вскоре завязался первый содержательный разговор. Кан рассказывал о своей службе, о благофактурах, о Господах, с которыми он имел дело при таких вызовах.

Носильщики отличались тем, что у них не было ни тяжелых пиджаков, ни курток, ни мешковатых брюк – взамен этого они напяливали узкие светло-зеленые кальсоны, прибавляющие им скорости и поворотливости, и сравнительно свободные рубашки, делающие их похожими на детей. Форма была довольно прочна и стойка к погоде, но очень страдала от разного рода грязи и пыли и после благофактур превращалась в неопределенного цвета ветошь, поэтому в конце дня выдавали новую. В том, что она должна быть непременно светлой и хорошо различимой, никто не сомневался – для нее написали отдельный закон. Нетерпеливые собственники любили высматривать в потоке пассажиров на палубе мельтешащие зеленые кальсоны. (На благофактурах свободным временем избалованы не были, и прибытие увесистых грузов оставалось там почти незамеченным.)

Внутри благофактур не было ничего примечательного – обыкновенные, хотя и очень большие, помещения, едва освещенные, плохо вентилируемые и доверху забитые всякими установками, конвейерами и прочими механизмами. Беготня между помещениями, утверждал Кан, чем-то напоминала движение Господ на центральных площадях, при этом каждый так же безукоризненно знал свою дорогу и не сталкивался ни с рабочими, ни с другими носильщиками. За день каждому доводилось обслужить несколько заведений, учреждений или благофактур. Труднее всего приходилось с учреждениями – когда, например, доставляли что-нибудь в Ратушу или в Школу. Носильщиков там как будто никто не ждал, из-за чего зачастую возникали недоразумения и терялось немало времени. Школа вообще представляла собой не что иное, как пятый Отдел Ратуши, но там найти ответственного было еще сложнее, чем в самой Ратуше: носильщики вынуждены были вламываться в каждую аудиторию на первом этаже (детей очень забавляла их форма), чтобы их в конце концов прогнали на второй этаж, а оттуда на третий и выше, пока один какой-нибудь благорасположенный наставник не соглашался подписать бумагу и приютить груз у себя.

Для звания носильщика никакого значения не имело происхождение – его могли отправлять куда угодно в обычном режиме службы. Сам Кан вырос на Нихонии, но теперь, по его словам, проводил на своей палубе лишь несколько ночных часов, и те растворялись в недолгих сонных грезах о несравненном острове Америго.

Завершая рассказ, носильщик просил не называть его Кан-сан.

– Это неблагозвучно и странно для моего положения, – говорил он. – Зовите меня просто Кейму.

Один раз он признался:

– Я рассчитывал сделаться каким-нибудь служителем.

– Почему же вы не объяснили это учителю? – спросил Уильям.

– Он не говорил со мной, – развел руками Кейму. – Зато Господин, который показывал мне благофактуры, сказал, что служителей сейчас хватает и без меня.

Увидев сочувствие в лице Уильяма, он рассмеялся.

– Мне нравится так трудиться, – сказал он. – Это здоровый и по-настоящему благоразумный путь. И еще беспрестанный труд отбивает охоту заводить в голове всякие праздности, чему я теперь очень рад, потому как мне не приходится тратить время на размышление.

Уильям был поражен такой самоотверженностью. Но еще сильнее он удивился, когда узнал возраст Кейму – двадцать два года, хотя тот выглядел на все тридцать. Уильям не вытерпел и заикнулся об этом немного позже.

– Странно, что вы удивляетесь, – ответил Кан Кейму. – Я же вам говорил, что мы – люди беспрерывного труда. Творцы это видят и отпускают нам меньше времени – мы ведь пьем усердие большими порциями не только для того, чтобы трудиться, но и для того, чтобы стареть.

– Стареть?

– Да, я думал, вам тоже известно, как оно действует.

– Но вас это не беспокоит? – спросил Уильям, когда до него дошел смысл этих слов.

– Зачем мне беспокоиться? Я же буду награжден высшими Благами, притом окажусь в добрых руках Создателей гораздо раньше вас и, может, даже раньше вашей хозяйки.

На этом очередной разговор кончился – так как Уильям попросту потерял дар речи.

Слова носильщика привели его к началу борьбы. Постепенно он отказался от усердия в склянках и оставил лишь то усердие, которое воспитывал дома с книгами и в Лесу вместе с неугомонной Элли; оно стало опорой в этой борьбе, равно как и запас праздной страсти к жизни, которой так много было в поту королевы Лены, запас, накопленный и расходуемый им самим и никем и ничем больше.

Терпение и благоразумие были ему по-прежнему необходимы. Без утренней порции терпения начинала тупо болеть голова и в глазах синело, и он едва мог стоять на ногах. Без благоразумия он так тосковал о подаренном ему младшей из подруг, что в упор ничего и никого не видел, не мог работать и только сердил миссис Спарклз, увы! И Уильям продолжал получать склянки и ставить подписи на бумагах рассыльного. Он несколько раз возвращался для этого в апартаментарий, но потом уговорил рассыльного приносить их прямо в магазин в любое удобное время – сошлись на некоторой умеренной сумме кораблеонов.

Наслушавшись Кейму, Уильям направил свою наблюдательность на других людей, появляющихся в магазине. Многое из того, что он узнал из их разговоров с хозяйкой, пригодилось ему впоследствии.

Главное же открытие он сделал в свой двадцать третий день рождения.

В этом году Господам заблагорассудилось перенести Праздник Америго к началу сентября, так что «раз в год» не был испорчен громкими уличными шествиями. Впрочем, Уильям вспомнил о нем только поздним вечером.

По обыкновению он навещал в этот день приемных родителей, и мать, конечно же, не упускала случая угостить его своим бесподобным пирогом. Но теперь, когда весь четырехэтажный апартаментарий на 3-й Западной уже крепко спал, делать там было положительно нечего. Он хотел пойти в свой апартамент и накрыть себе стол с голубой коробочкой, но передумал – ведь без пирога стол все равно бы не получился – и решил ночевать как всегда, с книгой на сундуках.

Он притащил из кабинета банку консервированных патиссонов. Достав книгу под названием «Умозрительные модели вакуумов», он положил ее на матрац, зажег лампу, висящую над сундуками, и снова пошел на второй этаж, чтобы ополоснуть в уборной консервный ножик.

Он забыл перевернуть книгу, раскрытую на нужном месте, и она перелисталась до предпоследней страницы. Вернувшись, он поднял ее и увидел, что оглавление в ней, в отличие от других научных изданий, находится именно на предпоследней странице. От мокрых пальцев на нем осталось несколько внушительных пятен, внутри которых проступили какие-то не замеченные им ранее – судя по всему, рукописные! – слова на обратной стороне листа.

Уильям немедля перевернул страницу и обнаружил только одну строку – но какую!

«Создателей – нет! Корабля – нет! Америго – нет! Ты – есть!»

Можно было подумать, что это написала Элли – но книга, разумеется, не могла попасть к ней, да и почерк у нее выходил корявый; а надпись была очень ровная, с одинаковым наклоном букв и красиво выведенными элементами – благовидная, одним словом. Без сомнения, писал тот, кто выдержал множество диктантов – человек, живший на палубе... но какой пассажир мог высказать такую кошмарную праздность, да еще и в книге, не предназначенной для изучения в Школе?

Уильям опустился на сундук, и консервный нож выпал из его руки.

«Уолтер Крамли! – думал он. – Только Уолтер Крамли!»

Выходит, он чего-то не знал об этой статуе?

«...Пожелал низвергнуть наш чудесный Корабль в ужасный Океан!..»

Низвергнуть в Океан?! Но не могло ли это означать и то, что...

В голове заклубились полупрозрачные догадки; некоторое время он пытался их упорядочить. Осознав, что это не удается, он соскочил с сундука и одним рывком сдернул с него тяжелый матрац.

Среди прочих книжек на дне сундука лежало и старое издание «Истории общества Корабля», – и Уильям тотчас разметал все наряды и добрался до этой книги; всю ночь он изучал ее главы, упоминающие о Враге Корабля, и выяснил не только приблизительную дату испытания, пережитого Кораблем, но и то, что Уолтер Крамли, как и многие его приспешники – «заблудшие умы», – был женат!

«Я должен найти его жену, если она еще жива!» – сказал он себе под утро, выронил писание и заснул.

Новый день, к счастью, пришелся на воскресенье, и никто не помешал Уильяму как следует выспаться. Добродушный рассыльный оставил для него скляночки за углом «Спарклин Стайл» вместе с запиской. В записке он сообщал, что ему пришлось подписаться на бумаге от имени Уильяма и хотя это не стоило большого труда и, пожалуй, не заслуживает особой награды, но он все же надеется, что впредь Уильям будет соблюдать их неформальный уговор. Получатель даже спросонок был немало растроган и мысленно поблагодарил рассыльного за предусмотрительность.

Во второй половине дня, на свежую голову, Уильям рассудил, что миссис – или госпожа – Крамли, скорее всего, жива, но вполне может уже ожидать отбытия. Усложняло это его задачу или напротив, он судить не мог: ведь он даже не представлял себе, где и как ее искать. Она до сих пор жила на Фривиллии – скорее всего; но больше ничего не было известно. Говорил ли о ней кто-то из покупателей миссис Спарклз? Нет, Уильяму ничего подобного на память не приходило.

Он теперь был все время начеку, но в магазине разговоров про миссис Крамли не случалось; отчего-то Уильям чувствовал, что о ней не говорят нигде, да и о чем было говорить? Это испытание давно миновало. Учитель предсказывал явление нового Врага Корабля в будущем и связывал с ним прибытие на остров, но Уильям не верил учителю, – и это предсказание, по-видимому, не слишком волновало и других пассажиров: о грядущем испытании никто также не обмолвился ни словом, за порогом Школы просто не бывало повода о нем вспомнить.

В конце августа, когда Уильям сам уже начал забывать о своих намерениях, он совершенно случайно встретил сына хозяйки.

Вечером в пятницу двадцать пятого он вышел из магазина на очередную прогулку и, как обычно, направился в сторону большой площади. Проходя быстрым шагом через 2-ю Южную, он налетел на рыжеволосое создание в белой кепке, которое брело домой, опустив голову и сунув руки в карманы белых шорт. Уильям ожидал, что его пошлют глубоко на дно Океана – многие дети ругались не хуже взрослых, – но мальчик даже не поднял головы. Уильяму стало жаль его.

– Извини, – сказал он. – В следующий раз я буду осторожнее.

– В следующий раз? – словно разбуженный, удивился мальчик и взглянул на него. – А ты – Уильям!

Уильям ахнул.

– Откуда знаешь мое имя?

– Я видел тебя в магазине моей мамы, – невозмутимо отвечало смазливое дитя. – Я – Саймон Спарклз.

– Рад знакомству, – фыркнул на это Уильям и хотел идти дальше, но Саймон окликнул его:

– Стой!

«Это еще что», – с некоторым волнением подумал Уильям, но все же остановился. Саймон, поколебавшись, снял кепку и подошел к нему.

– Мама говорит, что ты – праздный бездельник и дурное влияние. Ты, – тут он замялся, решив, что эти слова будут особенно обидными для Уильяма, – праздномыслящий тип. Так она говорит.

«У него что, разные глаза?» – подумал Уильям, искоса посмотрев на мальчика.

– Может, она и права, – резко ответил он. – А что же ты? Почему со мной говоришь? Ты тоже проявляешь праздномыслие? Разве не ясно, что до Америго доберутся только благоразумные пассажиры?

Последние слова были сказаны скорее для того, чтобы не вызвать еще большего подозрения, но Саймон вдруг нахмурился.

– Америго... – неуверенно пробормотал он. – Я давно хотел спросить тебя, но... но...

Он умолк и уставился на другую сторону улицы. Сумерки мало-помалу укрывали палубу прохладной тенью.

– Что ж, вот я перед тобой, – нетерпеливо проговорил Уильям, который отнюдь не горел желанием болтать с кем-то об Америго.

Мальчик задрожал фарфоровыми губами, слегка передернул плечиками и сказал сквозь зубы:

– С-свежо.

– Ты ведь хотел спросить что-то про Америго, – напомнил ему Уильям и тут же сам начал подпрыгивать на месте.

– Мама и папа все время говорят мне об этом Америго, – пробурчал Саймон. – Как будто нам совсем больше незачем жить...

– Ты должен их понять, – откликнулся Уильям, все еще стараясь ничего не выдать собственным голосом. – Ты же видишь, как они ждут прибытия, когда все мы окажемся там, где высшие Блага, наслаждения и все такое прочее.

– Об этом я и хотел спросить, – сказал Саймон. – Никто не говорит точно, когда мы будем там. И что будет с нами. А вдруг, – он снова дернул плечами, – а вдруг нам там совсем не обрадуются?

Уильям лихорадочно соображал, о чем можно рассказать этому мальчишке и стоит ли вообще это делать.

– Мне кажется, ты что-то знаешь, – продолжал непосредственный Саймон. – Ты ведь испугался меня, – со смешком добавил он.

Конечно, этого делать не стоило, но...

Тут Саймон промолвил:

– Если на Америго будет то же, что и здесь, я не буду ждать того дня, когда мы спустимся вниз. Никакого толку...

Уильям оторвался от размышлений – ему пришла в голову идея, которая могла прийти в голову лишь самому настоящему бездельнику.

– Будет толк, – с неожиданной твердостью заявил он и указал на проход между апартаментариями на другой стороне. – Идем туда, где можно сесть.

В узеньком проходе, охраняемом мраморными статуями, кованые лианы оплетали невысокую перголу. Внутри перголы стояли друг против друга две уютные скамьи, днем и ночью на свету обтянутые причудливым узором теней от навеса. В сумерках они, впрочем, были почти невидимы, и это пришлось Уильяму по душе.

– Я не задержу тебя надолго, – серьезно начал он, когда оба уселись на скамью и невольно прижались друг к другу. – Ты прав – я знаю кое-что такое, о чем не подозревают даже Господа. Вернее, я еще не знаю, – поправился он, – но скоро узнаю, и ты поможешь мне.

– Я? – обрадовался сын хозяйки. – Я могу помочь?

– Точно, – кивнул Уильям. – Скажи, ведь твой отец – Господин?

– Господин третьего ранга, – ответил Саймон, гордый своей осведомленностью.

– Значит, мне нужно... – Уильям запнулся.

А что ему, собственно, было нужно?

– ...Мне нужна его шляпа, – поспешно договорил он. – Голубая шляпа.

Саймон наверняка очень удивился, но этого нельзя было заметить в темноте. Так или иначе, он притих, а затем спросил:

– А тебе не нужны какие-нибудь его бумаги?

– Ты можешь взять и бумаги? – выпучил глаза Уильям. – Если честно... Н-нет, они мне не нужны.

«Все равно я ничего не пойму в этих бумагах и только наврежу делу, – решил он про себя. – Всегда можно сказать, что я их кому-нибудь оставил нарочно».

– И ты не хочешь, чтобы я спрашивал, зачем тебе эта шляпа?

– Я бы и не ответил, – подтвердил Уильям. – Сейчас. Но потом я все-все расскажу тебе – обязательно!

Саймон несколько минут молчал, раздумывая над этой ужасающей, но от того не менее интересной затеей.

– Но ведь он ее хватится, – сказал он в конце концов.

– Я постараюсь вернуть ее, как только все будет сделано, – заверил его Уильям. – Не скажу наверняка, но я буду ждать тебя в вашем магазине по вечерам.

Они договорились, что завтра утром мальчик оставит шляпу в этой перголе – под одной из скамей, а Уильям заберет ее как можно скорее, чтобы никто ее случайно не обнаружил.

– Я верю тебе, – сказал Саймон, – потому что я тоже бездельник, только этого никто не знает.

– Ты – бездельник?

– Да, я пишу повести, – признался мальчик. – Сказки, хотя не об Америго, а о существах... разных существах и о том, как они... в общем, праздные повести. Или нет, – помотал он головой, – наверное, все-таки рассказы.

– Ты? пишешь? – поразился Уильям. – Но разве для этого не нужно окончить Школу?

Саймон пожал плечами и глянул на него явно с надеждой.

– Ты ведь не расскажешь маме? Ты ведь ей не расскажешь?

– Это если ты сам не расскажешь ей о том, что мы тут задумали, – усмехнулся Уильям. – И я бы хотел когда-нибудь прочесть твои повести и рассказы.

Тут Саймон смутился, вскочил на ноги и натянул обратно белую кепку.

– Потом, – пробормотал он. – Мне надо идти домой.

Вечером субботы Уильям нашел шляпу в условленном месте. Ликуя, он помчался назад в магазин и, забыв о книгах, весь остаток вечера обдумывал будущее рискованное предприятие.

Утром в воскресенье он по-быстрому привел в порядок магазин – об этом его накануне просила хозяйка, – потом взял под мышку голубую шляпу и скорее, пока не оживились улицы, побежал в апартамент.

Распределив по карманам свои сбережения и укутав шляпу в старое зеленое полотенце, он отправился на родную палубу Тьютония. Оказавшись на Южной части, он зашел в первую попавшуюся галантерею. Там он купил себе солидный бумажник и небольшой, но очень емкий портфельчик, в котором прекрасно уместился похищенный котелок. Он побывал и на Западе, в дешевом парикмахерском салоне «Тримменплац», где его сперва порядочно продержали в очереди, а затем коротко постригли. Выйдя из салона, он переложил все купюры и монеты в бумажник – и тогда двинулся к Восточной части палубы.

Он знал подходящий магазин одежды на 4-й Восточной улице, той самой, где находились приснопамятные салоны фрау Барбойц и фрау Бергер. Одна давным-давно отправилась в облака (заведение перешло к ее дочери и теперь не пользовалось большим успехом), другой предстояло вскоре ждать отбытия... Проходя мимо парикмахерской, Уильям все же начал нелепо дрожать – по привычке. Приблизившись к магазину «Фоллер Блютен», он задрожал уже от страха – и сейчас же достал и нахлобучил на новую голову голубую шляпу. Надвинув котелок на глаза так, чтобы только видеть свои ботинки, он собрался с духом и зашел внутрь.

Магазин пустовал, но хозяйка была еще на месте, хотя и готовилась закрываться и идти в Кораблеатр. Увидев посетителя в разноцветном наряде, она несколько опешила. Уильям встал в двух-трех шагах перед прилавком.

– Как ваше благополучие? – услыхал он нерешительное приветствие фрау Блюте.

– Я – господин Рикбер, – отчетливо произнес Уильям и приподнял шляпу за тулью.

Фрау Блюте в еще большем замешательстве приложила ладонь к губам; затем опустила руку, выпрямила грудь и плечи, выскочила из-за прилавка, говоря уже бойко, радостно, с почтением:

– Господин Рикбер! Я читала о ваших успехах в прессе...

– В самом деле? – Уильям даже вскинул голову. Похоже, он хватил не в ту сторону.

– Ну конечно! – кивнула собственница. – Не каждый день ко мне жалует самый молодой соискатель второго ранга на всей палубе! Воочию видеть вас... Что за благовидность! как мало передают эти фотографии! Но, да простят меня Создатели, отчего вы в зеленом?

– Выходка моего брата Густава, – так извернулся Уильям. – Я зашел посмотреть кондитерскую, где он трудится, а он опрокинул на меня ящик с сиропами. Праздный растяпа! – добавил он, сделав гадкое лицо. «Надеюсь, об этом Рикбере не писали в другие разделы, – тревожно подумал он. – И почему я не выдумал оба имени?»

– Ваш брат – помощник? – изумилась фрау Блюте. – Какая интересная семья! – Она окинула его взглядом. – Так, стало быть, уцелела только шляпа? Бедный господин Рикбер, не продолжайте – вам пришлось заимствовать у родственника цвет, неподходящий для вашего положения и успехов! Позвольте мне скорее обслужить вас.

«И правда, зачем этой даме спрашивать у меня какие-то бумаги? – подумал Уильям. – Вряд ли она изо дня в день ждет встречи с Врагом Корабля... а кому еще придет в голову выдавать себя за властителя?»

Он запланировал вылазку в Ратушу на третье воскресенье сентября – первое после Праздника. За три недели он отрастил усики – как у того молодого человека, однажды досадившего герру Левскому своими манерами. У самого Уильяма теперь было очень худое лицо, и он сделался совсем похож на утреннего гостя из своих воспоминаний. Он даже не узнавал себя в зеркале – и отражение намекало ему, что все готово.

В назначенный день, примерно в восемь, он обратился в Господина, взял свой портфельчик, для верности положив в него пару толстых книг, и важным шагом отправился на центральную площадь Фривиллии.

Он напустил на себя всю серьезность, которую мог, и смотрел только вперед, как любимый герой в своем изнурительном странствии через пустыню, – отвлекаясь разве лишь на афиши Кораблеатра на 3-й Южной улице. Дорога, таким образом, не отняла много времени, но, подойдя к площади, он, как и прежде, затрепетал всем телом. Он понимал, что в таком виде будет в относительной безопасности и внутри Ратуши, и тем более на площади, но чего стоит это понимание, когда страх так или иначе воспитан в тебе с детства! Голубой костюм, выбранный не совсем по фигуре, скрывал дрожь, но Уильям приложил немалые усилия, чтобы подняться по наружным ступеням величавого здания до самых колонн портика и вслед за настоящими Господами проникнуть внутрь через широкий вход в виде арки, обрамленный вычурной лепниной.

Он огляделся. Здесь было просторно, мрачно и неуютно, здесь высились внушительные статуи, здесь толпилось множество людей. Большой зал втягивал в себя Господ из нескольких арок, открытых на его периферии, и выпускал обратно, словно перегоняя голубую кровь из одного сосуда в другой; над арками в стены были встроены прямоугольные каменные плиты с вырубленными надписями «ОТДЕЛ...» – такой-то и такой-то. Уильям воспрянул духом. Все просто! Как же все просто! Разве не видел он того же самого в Ратуше Аглиции? «ОТДЕЛ СОСТАВА ПАССАЖИРОВ» – вот он, в десятках шагов!

Однако арка привела его не в Отдел, а еще только в длинную сводчатую галерею – где Господ было намного меньше, но ему все же пришлось очень стараться, чтобы не наступить никому на ногу своими приметными ботинками (на дорогие туфли его сбережений не хватило). Властители иногда останавливались и приподнимали шляпы, приветствуя сотрудников на службе. Уильям тоже взялся за котелок и начал кланяться во все стороны. Он так осмотрел всю галерею, но не увидел ничего необычного, – разве что свод ее был расписан теми же картинами из школьных аудиторий, на которые здесь никто не поднимал глаз.

Галерея вскоре разветвилась тремя коридорами. Левый и правый – Уильям заглянул в оба – состояли из долгих рядов закрытых голубых дверей, находящихся строго на равных расстояниях друг от друга. Там, судя по всему, были кабинеты Господ более высоких рангов, занятых в этот день благопристойным отдыхом, и возможности туда попасть все равно не предвиделось. Уильям выбрал средний коридор. В конце его ждала лестница, которая вела на второй этаж – еще к одной арке.

Теперь он оказался в каких-то новых, огромных – нет, бесконечных! – «Изданиях». Тут было гораздо светлее, но двусторонние шкафы заслоняли большинство окон: они обросли все помещение Отдела, подпирая сравнительно низкий потолок и повторяя друг друга, словно зеркала в цветочном салоне. В каждом шкафу, отмеченном табличкой с буквой, имелись открытые квадратные отделения с той и другой стороны. Внутри каждого отделения – на наклонной полке с бортиками – лежала тетрадь в твердом голубом, красном, зеленом или белом переплете, на котором был выдавлен символический знак Корабля. За тетрадями и табличками мелькали голубые костюмы – у шкафов трудились Господа третьего ранга. Они вынимали тетради с обеих сторон, что-то в них проверяли, перекладывали с места на место, время от времени уносили с собой вниз в галерею. Другие властители возвращались оттуда со своими тетрадями и пристраивали их обратно на полки, переговариваясь между собой быстрыми фразами.

Уильям снял шляпу и стал прохаживаться вдоль и поперек однообразных дебрей; только по буквам на табличках он мог понять, где именно находится. Он еще сомневался, хотя Господа, как он и предполагал, в своих делах совершенно не обращали на него внимания. Сообразив все же, что своей бессмысленной ходьбой он лишь скорее привлечет это внимание, он приблизился наконец к шкафу с табличкой «К», приткнул к нему портфель так, чтобы тот не мешал под ногами, и наугад выбрал одну тетрадь с нижней полки.

Первый лист тетради, окрашенный в цвет переплета, содержал имя пассажира, написанное крупным почерком, маленький и нечеткий снимок лица (наверное, один из сделанных в Школе), год рождения, положение, звание, служебный адрес, несколько номеров и дат, оттиснутых нумератором, и голубую печать Отдела. Следующий лист сообщал домашний адрес, сведения о членах семьи, о переселении, а также вид жилья, – апартамент или дом из некоторого количества комнат, – краткое техническое описание и размер платы. С третьего по десятый лист можно было найти перечень бумаг, так или иначе связанных с этим именем. С одиннадцатого по двадцатый – заметки учителя и наставников, управляющих и докторов. И снова бумаги, и снова заметки – в случае если не хватило места.

Уильям отложил ненужную тетрадь и деловито принялся за новую. Он заметил, что Господа пользуются стремянками, расставленными по всему Отделу, чтобы добраться до верхних полок, и последовал их примеру.

Шкафов «К» он насчитал несколько десятков в ряд. Исходя из порядка алфавита, правильнее всего было начать с одного из дальних шкафов, но там поиски ничего не дали – вероятно, властители сами нарушили этот порядок, пока переносили тетради из Отдела в Отдел. Тогда Уильям решил обыскать все шкафы с этой табличкой.

Он перебирал тетради так долго, что ему самому стало казаться, что он – обыкновенный Господин и пребывает здесь на обыкновенной службе. Но в какой-то момент его оттеснили двое настоящих властителей, которым понадобился занятый им шкаф, и Уильям все вспомнил; но от этого он только пришел в ярость, ведь ни на одной полке – он уже проверял их по второму кругу, не пропуская даже белых переплетов – не нашлось ни намека на фамилию Крамли, хотя она должна была непременно быть в одной из этих тетрадей.

В отчаянии, пренебрегая уже тонкостями своего плана, он бросился из Отдела вон, вбежал в боковые коридоры и принялся стучать в закрытые двери кабинетов. Обработав кулаками каждую, безуспешно, он вернулся в галерею, поднял спавшую шляпу и с досады впился в нее зубами. Группа вышедших из Отдела Господ увлекла его своей массой в большой зал, а оттуда – наружу, в колоннаду и к грандиозным ступеням. Он скатился вниз и быстро, не оглядываясь, пошел в сторону Южных улиц. Голубой котелок Альберта Спарклза сполз набекрень; Уильям теперь готов был сам сорвать его с головы и растоптать на брусчатке.

«Я проиграл, – думал он. – Я – один! И я проиграл».

В течение следующих нескольких дней Уильям бездействовал. Все время после работы он пролеживал на сундуках, сунув кулаки за голову, и таращил глаза в потолок; он даже не прикасался к своей книге.

Он хотел отдать Саймону шляпу, – но мальчик с разноцветными глазами отчего-то так и не появился в магазине на 3-й Южной. Пойти прямиком в апартамент Спарклз Уильям не мог: внимания всей семьи в таком случае было бы не обобраться. Днем он слышал, как хозяйка толковала с женщинами о каком-то откровении; он не понимал, что это значило. О том, что это может быть связано с Саймоном, он и не подумал, списал все на обычные торговые уловки миссис Спарклз, которая не стеснялась пользоваться понятиями благой Книги ради собственного благополучия. Котелок господина Спарклза так и остался лежать на дне сундука, рядом с голубым костюмом; к счастью, миссис Спарклз не мешала своему помощнику и в сундук этот не лезла.

Новую надежду ему подарил, как это ни странно... Марко Модрич! Двадцать четвертого сентября – воскресным утром – Уильям прогулялся до Тьютонии, а именно до 3-й Западной улицы, и увидел там постаревшего герра с газетами – на том же месте возле кондитерской. Тот, разумеется, не узнал его, только подозвал к себе привычным жестом, и Уильям купил у него сегодняшний номер.

Когда он развернул газету, его осенило – ведь «Корабельный Предвестник» читают все! Миссис Крамли, тем более если она уже ждала отбытия, могла покупать ее в определенное время у ближайшего к дому газетчика – как делала, например, мама и как, скорее всего, делали многие другие пассажиры.

Уильям соображал быстро. Очевидно было, что теперь никак не успеть обойти целую палубу до того, как продавцы разбегутся, так что он решил, что это подождет, и зашел к приемной матери, как и намеревался. Он возвратился на Фривиллию уже в следующее воскресенье, и тогда насчитал на всех улицах двадцать четыре торговца газетами.

Он начал планомерно следить – за ними и за их покупателями. Были основания думать, что миссис Крамли, как наверняка и сам Уолтер, чем-то отличается от других пассажиров, и он надеялся на то, что сумеет узнать ее как раз по этому отличию. Он останавливался недалеко от поста газетчика, прятался за каким-нибудь углом и выжидательно глазел на людей, проходящих мимо по мостовой.

Он мог отлучаться на Фривиллию только по воскресеньям – в будний день он бы не успел вернуться в магазин, – и слежка затянулась. На Северной, Западной и Восточной частях «Предвестник» даже в воскресенье чаще всего расходился по рукам до девяти, но газетчики Юга палубы, где жили Господа и собственники, задерживались на посту гораздо, гораздо дольше. Уильям изнывал, но не сдавался. Срываясь, он снова отступал от обещания, данного матери. Завидев хоть сколько-нибудь необычное поведение, он шел за подозрительной дамой по пятам и, нагнав ее, спрашивал самым вежливым тоном: «Ваша фамилия не Крамли?» Старые женщины шарахались от него, как от самого Врага Корабля, и с непредвиденной скоростью убегали. «Должно быть, о нем все-таки не забыли», – решил Уильям и, убедившись, что делает глупости, заставил себя осторожничать, как прежде.

Одиннадцатого марта следующего года, в день, когда ему предстояло следить за двадцать третьим газетчиком на 4-й Южной улице Фривиллии, он вышел из магазина несколько раньше обычного – на самой заре.

Ко времени его прихода ни один покупатель еще не явился – как, впрочем, и сам торговец. Уильям застыл посреди улицы, недовольный собой: спешить было совершенно незачем. Он хотел повернуть назад и пройтись по мостовой... но тут откуда-то, ковыляя, выбралась пожилая женщина в зеленом платье с теплой зеленой накидкой на плечах. Она шла сгорбившись, опустив голову в плотном чепце, и простукивала брусчатый камень короткой тростью. Уильям заметил ее не сразу, – а заметив, метнулся за угол бакалейной лавки.

«Зачем?» – только и подумал он.

И действительно, зачем? Зачем караулить газетчика в такой ранний час, будто никому не известно, когда он появляется и когда пропадает? Почему бы как следует не выспаться, почему не прийти сюда ближе к обеду, как другие почтенные старики Юга... Но разве она не была одета в зеленое?

Он осторожно выглянул – не показалось ли? – и женщина на мгновение подняла глаза, но затем опять уставилась себе под ноги и налегла обеими руками на рукоятку трости.

Торговец газетами не заставил себя долго ждать – он выбежал с другой стороны лавки и спокойно принялся раскладывать вокруг себя перевязанные стопки «Предвестника». На женщину с тростью он внимания не обратил. «А этому вряд ли стоит удивляться – верно, она поджидает его так каждый день», – улыбнулся Уильям, наблюдающий за ними с безопасного места. Она подошла медленно к газетчику, отсчитала дрожащими руками – теперь словно торопясь! – четыре монеты. Получив номер, она двинулась по улице прочь, не отрывая глаз от мостовой. Повременив немного, Уильям вышел из-за своего угла и последовал за ней.

Памятуя прошлые неудачи, он держался на некотором расстоянии. Она не оборачивалась, и Уильям решил, что она его все-таки не заметила; сейчас она приведет его в свой апартамент, и тогда он узнает ее адрес и обдумает дальнейшие действия.

Не доходя до большой площади, женщина вдруг свернула в один из косых переулков, в направлении к Восточной части. Однако она не стала идти по какой-то из Восточных улиц, а продолжала пробираться дворами и переулками, словно пытаясь сбить с толку преследователя. Прекрасно ориентируясь в этом полумрачном лабиринте, она не глядя избегала редких прохожих, как если бы знала каждый их шаг наперед, и, невзирая на хромающую походку, передвигалась удивительно быстро. Этот день еще не успел начаться, как оба уже оказались на 4-й Северной.

Но вот она зашла в пятиэтажный апартаментарий в конце улицы, едва не на самом носу Корабля. Зайдя вслед, Уильям подождал минуту внизу, чтобы она поднялась на несколько маршей, а затем бесшумно – как его учила Элли! – поднялся по ступеням парадного сам. Заслышав через полтора марша бряцание ключей на площадке, он замер. Он думал определить положение двери по хлопку, но звуков больше не было. Когда ему надоело ждать, он взошел на площадку и тут же увидел, что одна из зеленых дверей приоткрыта.

Не показываясь в щель, он приник к этой двери и навострил слух. Дверь почти сразу же начала отворяться, он от неожиданности дернулся и отступил на два шага.

– Входите, входите скорее, юноша!

Голос был приятный, не сердитый и не испуганный; напротив, она была как будто воодушевлена его слежкой. Уильям оторопел.

– Входите! – нетерпеливо повторила женщина. – Вы ведь ко мне?

– Да... наверное... к вам, – промямлил Уильям, теряясь через каждое слово.

Она оставила дверь открытой настежь и удалилась в глубь апартамента. Уильям взял себя в руки, вошел – и запер дверь за собой.

В комнате (единственной, конечно) пахло нестираным бельем, склянками и жуткими настойками, которые старики принимали с тем, чтобы облегчить самочувствие в последние два года жизни на Корабле. Уильям, который еще не бывал дома у ожидающих, невольно схватился за нос.

– Вы – миссис Крамли? – гнусаво спросил он у хозяйки, но та не откликнулась. В противоположном углу комнаты она шуршала чем-то в ящиках комода. Уильям пригляделся. Она выковыривала оттуда какие-то маленькие коробочки, слипшиеся мешочки, баночки с зернистыми пряностями, долго пучила на них глаза.

– Вы храните все это в комоде? – задал он новый вопрос.

– Я хочу сделать для вас угощение, – ответила тут женщина.

Уильям еще раз обвел комнату взглядом и пришел к выводу, что мебели здесь еще меньше, чем в его собственном апартаменте, и кухонного серванта попросту нет; однако ж внешне комната казалась очень опрятной, куда чище и светлее любого другого апартамента для рабочих. Он хотел похвалить ее, но женщина тем временем вынула из очередного ящика... голубую коробочку фаджа! От секундного избытка чувств он не смог вымолвить ни слова.

– Садитесь, – пригласила она его с улыбкой.

Столик у нее стоял вплотную к стене, накрытый обыкновенной зеленой скатертью без рисунка. Уильям сел на стул сбоку. Хозяйка доковыляла до плиты в другом углу, сколько-то похлопотала и там, а затем с осторожностью перенесла на стол поднос с двумя кофейными чашками. Уильям не утерпел и сам открыл голубую коробочку, но женщина только обрадовалась еще сильнее. Она присела рядом с ним, зачем-то отодвинув свой стул подальше от края стола, но к чашке не притронулась.

– Меня зовут Аманда, – сказала она кротко, оправляя юбку на коленях, и замолчала.

– Аманда Крамли?

Она без слов кивнула. Затем опустила голову, как делала вне апартамента, и знакомство оборвалось. Уильям решил, что от этого молчания нужно поскорее избавиться. Он прочистил горло.

– Ваш муж, – начал он. – Я пришел поговорить о вашем муже.

Внезапно она затряслась так, будто на нее подняли руку. «Несчастная, – подумал Уильям. – Я должен был начать как-то деликатнее». Он наклонился и рассмотрел наконец ее лицо; как у всех стариков Корабля, оно походило на плохо сшитое рванье того же возраста, но – до сих пор выражало отчетливые чувства. Миссис Крамли была обескуражена.

– Я знаю, – прошептала она. – Иначе вы бы не стали меня искать.

Уильям удивился тому, как потерянно это звучало. «Неужели она вовсе не находит себя... Но почему?»

– Я хочу поговорить с вами о вашем муже, – снова начал он. – Он оставил для меня записку.

– Оставил для вас?

– Я уверен, что это так, – кивнул Уильям. – И сдается мне, вы должны знать о его намерениях больше, чем знает... благая Книга.

Он ждал от нее упреков в проявлении праздного любопытства, но миссис Крамли ничего не ответила; очевидно, и записка не особенно ее интересовала. Тогда он продолжил:

– Известно, что Уолтер пожелал низвергнуть Корабль в Океан, но...

Миссис Крамли взглянула на него.

– Он говорил, что хочет опустить Корабль на поверхность Океана, – пробормотала она. – Не мне говорил. Он, кажется, разговаривал сам с собой. Он мне не доверял.

– Он говорил, что хочет опустить Корабль? – переспросил Уильям.

– Да, – ответила миссис Крамли. – Это я помню точно!

– Я так и думал, – не выдержал Уильям.

– Нет, вы думали не так! – взорвалась вдруг она. – Ни в коем случае! Он не собирался обрушать его на дно, как говорили вокруг и как написано в этой унизительной книжонке! И эта ужасная скульптура... Ложь!

Ее глаза налились слезами.

– Он был смел, безрассуден, мой Уолтер... Он считал, что нам ни к чему искать Америго в облаках, где мы слепы. Думал, что мы обязаны вновь принять на себя гнев Океана, чтобы найти высшие Блага! Думал, что это и есть испытание, уготовленное нам Создателями, они ждут от нас действия!

– И все это вы слышали от него? – поразился Уильям.

– Не совсем, – призналась миссис Крамли. – Но я понимала, чего он хочет добиться, как это опасно и неблагоразумно! Ах, как я виновата!.. Ах, если бы он доверял мне!..

– Но ведь у него было множество сторонников! – воскликнул Уильям. – Почему же не удалось ничего сделать?

– У него не было сторонников, – уже спокойно и почти беззлобно ответила Аманда. – Это тоже ложь. Его убеждения были исключительны. Он действовал один.

– Один?

– Точно! И меня это не удивляло. Вы бы только послушали, о чем он говорил! Совершенно непостижимые праздности. Но он даже не употреблял размышление!.. Терпение и благоразумие – тоже нет... Кому и как такое может взбрести в голову?

Она посмотрела на Уильяма так, словно хотела услышать от него подробное объяснение, но затем смущенно отвернулась.

– На что же он тогда надеялся?

– Он искал кого-то, кто мог ему помочь, – проворчала она. – Он говорил: «Я уверен, тут есть человек, который знает, как опустить Корабль. Мне нужно его найти».

– Он был уверен?

– О да! Хотя я пыталась образумить его – разве может кто-то из нас знать то, что знают одни Создатели! Но какая мне награда... мой муж сброшен за борт, а меня осуждает все общество Корабля!

Она вновь склонила голову.

– В тот день меня вызвали в Ратушу.

– В Ратушу? А что... – Он колебался. – А что говорили вам в Ратуше?

– Ничего примечательного, – недовольно всхлипнув, ответила миссис Крамли. – А я даже и не была напугана, мне ведь нечего было бояться, просто разбита...

– Но что-то все-таки произошло? – Уильям уже не мог сдаться.

– Я говорю, ничего примечательного, – повторила старая женщина. – Я пришла в Ратушу, в кабинет, какой указывался в бумаге. Меня посадили за стол, и я просидела так около часа... да, около часа, немногим более того. Потом зашел какой-то Господин... дал мне склянку и карманные часы, велел подождать еще час, пока не принесут другие бумаги, и пить из склянки каждые несколько минут. Потом еще один принес бумаги...

– Какие бумаги?

– Видно, какие полагались! Меня освободили от службы и назначили мне постоянные выплаты... из-за Уолтера. И еще кое-что. Надо было подписаться. Я чувствовала себя лучше. Гораздо лучше.

– А после того? – спросил Уильям.

– После того я чувствовала себя лучше, – мечтательно откликнулась Аманда.

Но тут она опять заплакала.

– Почти двадцать четыре года я одинока, ничтожна...

Уильям заметил, что на каждой из четырех стен апартамента висит полка с книгами.

– Я тоже одинок, – собравшись с духом, возразил он, – но я не горюю. И вам вовсе не стоит...

– Юноша, – оскорбленная, покачала головой миссис Крамли, – отчего вы решили, что понимаете меня? Столько лет!.. Вы, верно, еще и не родились!

«По-своему она права, – сказал себе Уильям. – Если бы я бездействовал всю жизнь, я бы тоже истосковался». Вслух он спросил:

– Вы совсем не выходите из апартамента? Хотя бы ради сплочения?

– Со мной никто не желает сплачиваться, – ответила она таким тоном, будто это должно было быть ясно как день. – Но я, конечно, иногда выхожу за провизией и газетой, и еще в кое-какие места, что уж делать... Да не достанется вам, юноша, такое презрение людей!

Она помолчала, потом добавила:

– Возраст понудил бы меня ходить в Школу, но мне вручили и такую бумагу, по которой просветитель должен являться ко мне сам – один раз в месяц. Со мной все не так, как с остальными.

– Просветитель? Школа?

– Да, юноша, этого вы знать и не обязаны, но ожидающим отбытия, пожилым, тоже нужна помощь... Хвала творцам, они предусмотрели это! Хвала Господам – они сохраняют это право за нами десятки веков.

Она вновь умолкла, и Уильям впал в раздумье. Хотя он уже добился многого, – невероятно многого! – он все же ощущал некую незавершенность, неудовлетворенность этой встречей, и решил задать какой-нибудь другой вопрос... но какой? Ломая голову, он взялся за приготовленные для него кофе и фадж и даже успел ими сильно увлечься, но тут миссис Крамли придвинулась к нему – от нее самой на удивление приятно пахло – и сказала шепотом:

– Как-то оно выходит, что я не верю.

– Вы не верите? Чему?

– Я не верю, что его поглотили воды Океана; хоть это и праздное сомнение, но я не верю! Я принимала терпение – и мне теперь лучше, мне даже хорошо, но я не хочу терпеть...

– А где он? – Оставив питье, Уильям очень внимательно смотрел на нее.

– Я знаю, что он совершил страшный поступок, не просто праздный, – продолжала Аманда; ее руки, сложенные на коленях, подрагивали. – Но ведь нас учили, что Создатели добры... Не могло бы это означать, что прощения заслуживает даже мой муж?

– Где он? – повторил Уильям, хотя и не надеялся получить ответ. Несчастная миссис Крамли протянула вдруг к нему руку, дотронулась до плеча, отдернула руку, коснулась локтя – и отстранилась вновь. Она, по-видимому, очень не хотела показаться грубой, но за годы своего пребывания взаперти совершенно забыла, как следует выражать приязненные чувства другим людям.

– Мне кажется, что вы... это вы, юноша, найдете его! Такой же смелый, такой же безрассудный, как он, а может... и того смелее! И я знаю, чего вы боитесь, – многозначительно прибавила она. – Но я не расскажу никому, даже мисс Пулавской – это мой просветитель.

– Спасибо, – вырвалось у Уильяма.

– С условием, что вы образумите его, когда найдете... где бы он ни был. Океан ведь не настолько жесток и бесконечен, правда?

– Я считаю так же, миссис Крамли, – благодарно кивнул Уильям.

– И я встречу его на острове Америго, где мы будем счастливы вечно!..