IX

Уильям покинул Фривиллию до крайности взбудораженный, потрясенный. Впервые за долгое время он не чувствовал себя беспомощным, и на это были причины! Аманда Крамли, хотя и не была в полном смысле посвящена в планы мужа, сделала картину много более ясной. Уолтер Крамли, бунтарь со страниц забытой истории, жалеемый и презираемый учителем, ненавидимый взрослыми и детьми, сам действовал один, и не совращал никаких сотен заблудших умов – еще бы, где ему было столько найти в такой краткий срок?

Радоваться здесь как будто было нечему, – но Уильям теперь понимал, что все же способен продолжить дело этого человека-статуи.

Уолтер Крамли действовал один, и он хотел опустить Корабль! Но он был неосторожен, и Уильям больше не мог позволить себе быть неосторожным... хотя ему удивительным образом передалась от миссис Крамли уверенность в том, что мистер Крамли не погиб.

Думая о мистере Крамли, он вспоминал всех тех, кто шел наперекор наставлениям учителя, не слушал Господ, допускал праздномыслие и неблагоразумное поведение; а ведь он на самом деле знал таких людей! Среди них был герр Шефер, который часто возражал учителю в Школе! служители, поставившие шкаф «Старые Издания» в самом видном месте школьного хранилища! еще Саймон со своими рассказами! Многие имена появлялись в газетных заметках, которые возбуждали сплетни. А его приемные родители? Они были близки к тому, чтобы запутаться в праздности окончательно и совершить что-нибудь такое, что навсегда изменило бы Корабль; и хотя любовь Лены была не настолько слепа, а зависимость отца от жидких фантазий – не совсем разрушительна, но любой идеал, любая мечта, даже самая неблагоразумная, имела право на жизнь – благодаря одной и вопреки другому. И вот теперь миссис Крамли: она должна была захлопнуть перед Уильямом дверь... но вместо этого впустила его и помогла ему, как не помог бы никто другой. Очевидно, в ее сердце безрассудный супруг заменил собой образ творцов, что до встречи с ней казалось просто немыслимым.

Не каждый мог быть «заблудшим умом» и тем более знать что-то о самом Корабле, – но попробовать стоило. Так подумал Уильям, а в магазине «Спарклин Стайл» как будто этого и ждали. Все чаще пересуды называли знакомые и незнакомые имена людей, проявляющих праздность, а он записывал их на одном из шмуцтитулов книги. Он заглядывал и в газету, в надежде обнаружить там какую-нибудь необычную заметку, и это также дало кое-какие плоды... К началу мая он составил довольно внушительный список и приступил к действию.

Шестого числа – в воскресный день, конечно же – он вырвал лист с этим списком из «Умозрительных моделей», вынул из сундука голубой костюм и шляпу и вновь наведался в Отдел Состава Пассажиров – на этот раз Ратуши Аглиции, и на этот раз отыскал немало адресов в его тетрадях. Он планировал обойти все палубы, но рассудил, что на первое время будет достаточно и Аглиции.

Он управился со списком так быстро, что решил навестить кого-то из «праздномыслящих типов» прямо в это же воскресенье.

Невольно подслушивая разговоры матери с цветочницей Розалиндой Бергер, Уильям узнал, что та имеет сына по имени Патрик. Говоря о нем, фрау Бергер выглядела несчастной, несмотря на то что у нее был свой оптимистический «так» на каждый случай жизни. Патрик страдал праздномыслием, но мать считала, что это происходит с ним против его воли, и очень жалела его, и вместе с ней жалела его фрау Левская. Уильям вспомнил о нем из-за того, что однажды Патрик, уже будучи вполне взрослым человеком, попытался пробраться в Парк Америго вне школьных занятий. После того он был переселен на Аглицию по причине «невозможности вступления на верный путь в пределах палубы Тьютония» (точно так написали тогда в газете). Из этого ничего не было ясно, но тем интереснее обещала стать встреча, – к тому же Уильям питал к нему особое сочувствие из-за сущности его проступка.

Из тетради он узнал, что герр Бергер служит на одной из местных благофактур. Больше того, на листе нашелся и режим его службы; в воскресенье Патрик работал в короткую смену и должен был вернуться в апартаментарий на 5-й Западной улице как раз к этому времени.

Уильям зашел в апартаментарий в том же обличии Господина, и жильцы и жилицы, попавшиеся ему в парадном, косились на его ботинки с явным недоверием, а на него самого – с опаской. Но он, волнуясь, искал нужный номер и поэтому замечал только дверные таблички и адрес, кратко записанный им напротив имени на заветном книжном листке. Впрочем, апартамент Патрика он бы угадал и без всякого номера.

На двери было ни много ни мало двенадцать замков, один над другим, – это не могло не привлечь внимания. Уильям невольно вообразил себе, как хозяин возится с тяжелой связкой ключей, неуклюже нагибается к порогу и тянется к притолоке, а соседи пристально за этим следят и недоуменно качают головами. «Что же, ему, верно, и впрямь есть что скрывать. Но зачем он выставляет это напоказ? Нет, так я совсем запутаюсь».

С этой мыслью Уильям спрятал свой листок с именами, постучал в дверь и немедленно услышал какой-то металлический грохот. «Отвлек не вовремя», – подумал он. Но когда грохнуло что-то другое – что могло разбиться и разбилось наверняка, – он разволновался еще больше. Дверь ему не открыли. «Нарочно?» Он стукнул еще раз. Теперь прозвучал глухой удар, как будто на пол упал человек. Затем кто-то поскреб обшивку ногтями. Спустя полминуты дверь все же отворилась – она не была заперта! – и снизу высунулась темная курчавая голова. Она посмотрела на Уильяма беспокойными, широко распахнутыми матовыми глазами.

– Зайдите, – промолвила она. – Только не забудьте объяснить, зачем пришли. Сядете за стол у окна и объясните. Скорее! Ох, как же здесь пахнет!

Патрик занервничал, захлопнул дверь и, похоже, вернулся к своим делам. Уильям пожал плечами и принял его приглашение.

В этом апартаменте все было беспорядочно сдвинуто, разобрано, не убрано, не прибрано, то есть – не на своем месте. У комода лежал опрокинутый чайник. Ящики комода и серванта разрозненно торчали наружу. Одна из дверец шкафа была отворена, а кровать – не застлана. Старый диванчик был загроможден всяким символическим барахлом. Книги на полках располагались самым несуразным образом. Лампа над входом нелепо свесилась с крепления и грозила рухнуть прямо на голову вошедшему. Уильям содрогнулся, хотел шагнуть вперед, но ему мешал хозяин апартамента, который непринужденно ползал вдоль порога, сметая осколки неизвестной посудины. Собрав их в кучку, он погнал их в уголок за плиту и наконец освободил дорогу. Уильям поспешил к столу. Хозяин ткнул щеткой осколки, словно в назидание, затем поднялся на ноги и вылупил блеклые глаза на гостя.

– Герр Бергер... – начал тот, но Патрик помотал головой.

– Я – мистер Бергер, – сказал он с какой-то умилительной гордостью.

– Хорошо, мистер Бергер, – кивнул Уильям.

Услыхав это, хозяин выронил щетку и подошел к окну, которое выходило на залитый солнцем маленький двор.

– Хорошо? Да, там хорошо! – ответил он и взялся за оконную ручку. Створка, разумеется, не поддалась. Патрик состроил обиженную физиономию и повторил попытку.

– Зачем вы это делаете? – не выдержал гость. – Эти окна не открываются. Вы прекрасно знаете...

Патрик замер, обернулся и обратил взгляд к порогу, где только что стоял Уильям. Там остались еще кое-какие мелкие осколки.

– Я знаю, – подтвердил он. – Знаю, что я зол!

И кинулся в угол.

– Мистер Бергер, я хотел бы поговорить...

– Я зол, зол, зол! – тараторил Патрик. – Я не поставил чайник! Как же я зол!

Он опять бросил щетку и отошел к серванту.

– На кого вы так злитесь?

– На себя, а то на кого же еще, – быстро ответил Патрик. – Мне ведь нужна турка! Кофе, кофе, сахар... где сахар? Тебе покупали в Праздник Америго сахарную вату?

Уильям был настолько поражен, что даже обрадовался.

– Теперь не вспомнить, – сказал он, – но...

– Оставь! – рявкнул Патрик. – Уж эти истории... какое мне до них дело! Я не люблю кофе с сахаром!

– А я думал, вы хотите... сделать такое угощение, – пробормотал Уильям.

– Для тебя? – изумился хозяин. – Ты? Вы? – Он зачем-то наклонился к гостю. – Как у вас праздно расстегнут ворот!

Уильям смутился и тронул рукой одну из верхних пуговиц голубой рубашки, но увидел, что мистеру Бергеру уже не до того. Хозяин в панике метался по комнате, не зная, куда деться и что предпринять. Он поднял было упавший чайник, но затем вспомнил что-то другое, выпустил его, – чайник покатился к шкафу, – со стыдливым выражением лица бросился к постели, измял ее еще сильнее, а чайник уже брякнул об открытую дверцу, и тогда Патрик ринулся к нему, задел боком сервант, пожелал тому вечно гнить на дне Океана, но тут же его взгляд упал на настенные часы (показывающие кроме времени день недели), и он восхитился тем, что сегодня воскресенье и ему не надо выходить на службу после обеда. Наблюдая за всем этим, Уильям осознал, что своим появлением необратимо нарушил какой-то без того никудышный механизм, существовавший в этом апартаменте, и медлить – все-таки бессмысленно, и даже вредно для них обоих.

– Мистер Бергер, я пришел, чтобы поговорить с вами о Корабле!

Мистер Бергер с неохотой отвлекся от своих многочисленных затей и присел за стол напротив гостя.

– Корабль? – проворчал он. – Я веду его к Цели своим трудом. Что еще хочет услышать почтенный Господин?

Уильям напрягся, обдумывая будущую реплику, и случайно опустил глаза на зеленую скатерть. Патрик тем временем заметил что-то и приготовился вскочить из-за стола. Уильяму пришлось схватить его за руку. «Как же удержать его? – раздраженно думал он. – Может, я опять начал не с того места?»

– Насколько мне известно, вам удалось проникнуть в Парк Америго? – произнес он вслух.

Патрик встрепенулся. Глаза его вдруг осветились и стали совершенно ясными, как небо над Кораблем в этот полдень; он улыбнулся, вежливо освободил руку и принял спокойную позу.

– Извините меня, – негромко сказал он. – Не могли бы вы продолжать?

Это снова обрадовало Уильяма; он сам сразу приосанился и, стараясь не обращать внимания на окружающий их беспорядок, заговорил:

– Я прочел об этом в прессе, но не подумайте, что я осуждаю вас.

– Извините меня, – повторил хозяин. – Это прекращается только в Парке. Я...

Он умолк.

– Что вы?

– Что я? – воскликнул Патрик. – Я – праздномыслящий проказник! – Он стукнул кулаком по столу. – Нарушаю благие предписания! Мне предписано стремиться к Цели! И жить на острове! Острове Америго! Как в истории об островном...

– Давайте лучше говорить о Парке, – резонно предложил Уильям.

– Конечно, – с облегчением кивнул мистер Бергер. – Я забываюсь. Парк...

– Как вы смогли зайти в Парк?

– Я похитил ключи, чтобы зайти в Парк, – принялся обстоятельно объяснять Патрик. – В Школе... – он вздрогнул, – чтобы зайти в Парк. Я видел, где учитель берет ключи. Но меня нашли... – он судорожно вдохнул, – когда я был в Парке. – Он быстро-быстро заморгал, возрождая свет в глазах, словно в динамическом фонаре.

– Довольно, – прервал его Уильям. – Что вы решили делать после этого?

– Это должно быть связано с Парком? – испуганно спросил Патрик.

– Вовсе нет, но...

– Говорите о Парке, прошу вас!

– Но я хотел спросить и о...

– Говорите о Парке, – твердо сказал хозяин.

– Ну что ж, – согласился Уильям. – Почему вам так нравится Парк? Вы встретили там что-то особенное? Что побудило вас вернуться туда?

Ясный блеск в глазах превратился в слезы.

– Ах, Парк! Там так хорошо и тихо... – с трудом вымолвил он. – А здесь нельзя найти к нему дорогу! Я не забывался... там я не забывался.

– Кажется, я вас уже понимаю, – грустно сказал Уильям. – Вы, значит, не вели себя там так?

– Как? – завопил Патрик. – Говорите о Парке!

Уильям вновь прижал его руку.

– Мистер Бергер! Мы не можем все время говорить о Парке, – сказал он. – Я сочувствую вам и сожалею обо всех ваших неприятностях, но я пришел затем, чтобы узнать что-то о самом Корабле! Мистер Бергер, – теперь он был вынужден налечь на эту руку с еще большей силой, – вы знаете, как опустить Корабль на землю?

Матовые глаза закипели. Патрик непроизвольно взмахнул другой рукой и попал гостю в лицо. Уильям не был к этому готов и свалился со стула прямо на диванчик, и в спину ему вгрызлись статуэтки, рамки от картин, расколотые стеклянные шкатулочки, сломанные часы... В свой черед он издал громкий вопль; Патрик подскочил к нему, вцепился в его голубой пиджак и поставил на ноги, – но не выпустил, продолжая держать за лацканы.

– Говори о Парке или убирайся, – свирепо сказал он. – Ты не понимаешь.

– Что я должен понять? – выдавил Уильям, тщетно пытаясь высвободиться. Хозяин ударил его кулаком уже намеренно, и этого оказалось достаточно для того, чтобы он опять растерялся. Он поглядел на свой окровавленный кулак, пришел в недоумение и все-таки бросил гостя. Уильям сел на пол. Патрик отступил к мойке. Пока он стоял, глупо всматриваясь в пущенную струю грязноватой воды, Уильям схватил голубую шляпу, отполз к порогу, где до сих пор лежали осколки, и отчаянно заскреб над головой в поисках дверной ручки. Мистер Бергер обернулся, заинтересованный этой возней. Увидев человека в голубом, скорчившегося у двери, и его разбитое лицо, он усмехнулся и решительно направился к нему, чтобы докончить начатое. Уильям от страха изловчился и распахнул дверь; прежде чем мистер Бергер сумел до него добраться, он сбежал вниз по лестнице парадного, прикрывая нижнюю часть лица похолодевшей, как он весь, ладонью.

Все вокруг – стены, стекла, вывески и фонари – от боли стало выпуклым и бесцветным, неказистым, неважным, незнакомым. Небо исчезло, над крышами разом протянулся неживой пласт, о котором давным-давно говорил учитель, и Уильям потерял дорогу. Он шагал куда-то, потирая одной рукой глаза и то и дело спотыкаясь о камни мостовой.

Улицы были пусты, и его никто не увидел. Уильям не думал о том, куда могли вдруг подеваться все мужчины, женщины и дети; мгновение, в которое он получил второй удар, удерживало внутри себя все его мысли.

«Почему он хотел причинить мне зло? Разве не очевидно было, что я – Господин, и как ему только пришло в голову...»

И Уильям изо всех сил пытался найти этому оправдание. Мистер Бергер назвал себя праздномыслящим, и этого нельзя было отрицать; но если он непритворно забывал такие вещи, которые никак нельзя было забыть, то мог и забыть, что оно такое – праздномыслие, каким оно бывает и что можно с ним сделать? А сам Уильям так глупо и недальновидно надеялся на костюм и шляпу, что не сумел поддержать разговор, не прислушался к человеку, который, вероятно, страдал на своем пути еще больше, чем миссис Крамли...

«Я обидел его! – заключил он. – И ничего не попишешь...»

Но тут он взглянул на свою ладонь, перемазанную кровью, и что-то взыграло в нем, как злобные волны Океана – что-то поднялось с ненайденного дна и хлынуло потоком на дома и мостовую; в глазах его вновь наступил полдень, и тогда Корабль обрел краски и прежнюю форму. «Ну уж нет, – рассудил он. – Я не сделал ничего, что могло бы оправдать его! И ничему не оправдать тех, кто насмехается надо мной и гонит меня в угол! Разве затем я здесь, чтобы искать для них оправдания?»

В ту самую минуту, когда он отрекся от этой вины, перед ним возникли белые стены Школы.

«Очень кстати, – подумал Уильям. – Я могу зайти в «Научные Издания» сейчас же». Однако было бы опрометчиво соваться в подобном виде в учреждение, полное учителей, наставников и бдительных просветителей. Пораскинув умом, Уильям решил отложить этот визит до начала Праздника Америго – в эти дни в Школе должно было стать гораздо свободнее.

Теперь же разумнее всего было вернуться в «Спарклин Стайл» и, пока не поздно, стереть с голубой рубашки кровавые пятна. Уильям огляделся, чтобы понять, в каком месте на Корабле он находится; тут среди цветов Школы замелькали зеленые кальсоны. Уильям заметил их и невольно перевел внимание на цветник. Кто-то торопливо удалялся к дверям. Уильям узнал его по походке: это был Кан Кейму, никаких сомнений. Он шел без всякой ноши на руках, но это было неудивительно. «Бедняга, – покачал головой Уильям. – Наверняка он оставил свой груз где-нибудь на входе и теперь не может найти для него место. Да, ему нужно было развеяться. Как и мне. Мне нужно развеяться. Вечером куда-нибудь пройтись».

По прошествии очередной недели он совершенно успокоился и обещал себе впредь не допускать столь глупых ошибок и действовать напрямик лишь тогда, когда этого потребуют сами обстоятельства.

Следующим в списке был человек, интересовавший Уильяма ничуть не меньше, чем мистер-герр Бергер. В последние годы о нем частенько говорили в магазине (и наверняка не только в магазине). Вот что узнал Уильям из разговоров.

Звали этого человека Джон МакКой, и он раньше служил Главой Отдела Законописания, то есть стоял над Господами первого ранга и имел первый кабинет в Отделе. Его приверженности труду и Заветам завидовали многие его сотрудники и даже люди другого положения: на службе Джон разобрал много тысяч законописцовых черновиков для Свода законов. Он мог бы стать Главой палубы, но отчего-то крепко держался за свое звание (что уже можно было считать странностью). Звания он достиг к тридцати трем годам; тогда же будущий Глава палубы, Лиланд Лонгстоун, окончил Школу и поступил на службу именно в Отдел Законописания. Глава Отдела увидел в этом юнце большой талант и сразу сделал его своим другом, помог ему сплотиться со всеми высокопоставленными властителями и впоследствии одобрительно отзывался о его качествах на Собрании, и это привело к тому, что всего через восемь лет Лиланда избрали Главой палубы.

В это же время случилось неожиданное, ничем не оправданное событие: жена Джона МакКоя, с которой тот разделял любовь к Создателям много лет, скоропостижно умерла от редчайшей болезни и была отправлена за борт. В газету проникали слухи; в разное время сообщалось, что никакой болезни вовсе не было, а в действительности произошел несчастный случай, который супруг предпочел скрыть от благоразумного общества, используя для этого все свое влияние.

Так или иначе, после этого события Джон начал вести себя очень странно. Он потерял интерес к сплочению, из почтенного, обходительного Господина превратился в грубияна, которого можно было сравнить только с рабочими Северных частей. Если с ним заговаривали, он отвечал враждебным тоном; если ему возражали, он сыпал беспричинными оскорблениями и мог даже ударить или устроить какую-то пакость, не боясь осуждения общества. Когда он наконец вошел в число ожидающих отбытия, этому радовался и весь Отдел, и сам Глава палубы, который, несмотря ни на что, почитал своего наставника безмерно и желал тому заслуженного покоя.

Уильям тайком улыбался, слушая бесконечно повторяемые истории о том, как Джон МакКой ткнул кого-то своей тростью в кондитерской или наскочил на едущую телегу с фруктами. Складывалось впечатление, что смерти его ждут не меньше, чем ухода со службы, но – вот что было по-настоящему поразительно! – Джону недавно исполнился пятьдесят один год! Он продолжал жить, будто бы не желая высших Благ, будто бы противясь милости Создателей и отвергая нежность их добрых рук, хотя неукоснительно являлся в Школу для бесед с просветительницами. Никто не слышал, чтобы он когда-нибудь обращался к докторам, хотя доктора уже сами были готовы обратиться к нему и выяснить, почему его путь так праздно и неблагополучно затянулся. Однако Джон гнал от себя всех, кроме просветителей, и с августа прошлого года почти перестал выходить из дому.

«Что движет им, если не благоразумие и сплоченность, не Заветы?» – размышлял Уильям. Вероятно, преждевременное отбытие жены зародило в нем сомнение, которое и заставило его забыть о положении мудрого властителя? Быть может, господин МакКой задумал что-то с самого начала, а весь его труд был частью большого, многосложного плана? Все это было страшно интересно и без вопроса о Корабле, и Уильяму не терпелось навестить этого старика; ко всему прочему, тот мог рассказать ему что-нибудь весьма полезное о Лонгстоуне. Только для этого нужно было сперва убедить его, и вот где Уильям должен был проявить упорство, не отступая ни перед какими угрозами!

Ближе к вечеру тринадцатого мая он отправился на 1-ю Южную – улицу королевских дворцов; в ней как бы совмещались несколько городов или даже стран. Дворцы, словно на иллюстрациях, красовались разнообразными фасадами, искусственными садами, палисадниками и клумбами, павильонами, скульптурами на просторных террасах, сверкали причудливыми крышами; крыши были увенчаны необычными вещами вроде флюгеров (Уильям о них читал!), отбрасывающих на мостовую любопытные тени, и декоративных башенок, сходных с большими башнями палубных учреждений.

У господина МакКоя был замечательный дом с садом, и этот сад ненадолго привлек внимание Уильяма. Цветы и кустарники, окаймившие дом, как будто пылали жизнью, но вовсе не притягивали к себе Уильяма так, как цветы Парка Америго, не казались ему столь же близкими; сейчас это пришлось кстати. Он не отвлекся на цветы, когда проник через узкие воротца за кованую изгородь. Не стал смотреть ни на башенки, ни на окна – он понимал, что это его только ослабит, и трусцой подбежал к высокой арочной двери. Он занес руку, чтобы постучать, но затем, подумав, с силой толкнул дверь – и та внезапно отворилась.

За дверью было совершенно темно. Уильям не знал внутреннего устройства такого дома – все же это был не настоящий дворец, а дом властителя, – но не дал воли страху. Он вытянул руку и сделал несколько шагов, но так ни на что и не наткнулся. В комнате как будто было пусто. Под ногами гулко отзывался пол из мраморных плит. Уильям продвинулся вперед и нащупал ручку второй двери. И эта дверь была не заперта, но в том помещении, в которое она вела, оказалось чуть светлее. Приглядевшись, Уильям увидел источник света – крохотную настольную лампу у противоположной стены комнаты. Он решил подойти к ней и вскоре убедился, что находится не в простой комнате, а в целой огромной зале и лампа на столе вовсе не так мала. Но не успел он приблизиться к свету, как наступил на какие-то осколки, а потом на один, и на другой твердый бесформенный предмет. Он машинально нагнулся и подобрал то, что на ощупь казалось отбитым горлышком склянки. Уильям сжал его в кулаке и хотел сделать еще шаг, но тут его ухватили за шиворот и притянули вбок, так что он выронил горлышко и едва не упал на пол.

Хозяин дома застал его врасплох! Он закрыл собой свет лампы, и Уильям снова ничего не мог рассмотреть и не мог собраться с мыслями. «Как темно! – разомлев, думал он. – Будто в доме нет никаких окон...»

Тут его достигла вонь, исходящая от старика, и он вскрикнул от отвращения. Даже кошмарный зверь из Парка Америго не пах так скверно!

– Я не принимаю усердия, – начал говорить старик скрипучим голосом, похожим на громкий болезненный шепот. – Моему труду содействуют сами Создатели.

Уильям наконец приноровился к слабому освещению и разглядел, что по всей зале разбросаны исписанные, исчерканные листы бумаги; ближе к стенам они скопились такими стопами, что за ними не было видно никакой мебели, сувениров и прочей утвари.

– Создателям известно о моих успехах, – продолжал хозяин, чье лицо было по-прежнему скрыто во мраке. – Они дают мне силы. Силы, которых ты и тебе подобные никогда не получат.

Старик явно хотел выговориться, и Уильям не стал этому мешать. Он даже не сопротивлялся его хватке, помня теперь о своем намерении расположить его к себе, и старался дышать ртом.

– Я был таким же, как все, – сказал старик, – таким, как эти бездельники, наравне с ними трудился или, по меньшей мере, наравне с ними считал свое занятие трудом. Мы заходили в это громадное здание, в этот просторный зал, снимали шляпы, потому как шляпа, видите ли, причиняет неудобства на службе, и садились на мягкие стулья, потому как на службе, видите ли, нужно удобство! Перед нами стояли дорогие статуэтки, будто бы образа в сердце благоразумному пассажиру недостаточно! В зале было столько света, что мы теряли истинный свет, который воспитывали в нас с детства! И от этого все вели себя еще более праздно. Они вставали из-за своих столов, заводили какие-то бесцельные разговоры, обсуждения, выходили на палубу, устраивали себе отдых, и я потворствовал этим праздностям до тех пор, пока не выслужил кабинет и не пришел к осознанию... А потом творцы забрали у меня жену! Это был знак, они побуждают меня! Они говорят со мной, я узнаю от них подлинные законы! А эти властители пишут законы для таких же бездельников, как они сами, в их устах одна ложь, их слова не принадлежат Создателям!

– А что делаете вы? – спросил Уильям, бережно взяв его за блеснувшее запястье.

– В этом доме я выслужил гораздо больше! – воскликнул старик. – Я написал столько благонамеренных, целесообразных законов! Без капли фальшивого чувства! И я храню в себе истинно прекрасный образ Создателей... в награду они наделили меня своими силами, своим телом... как видишь, я жив! Я буду жить тысячи лет, как они, и испытывать высшее наслаждение на берегу обещанного мне Америго! Но мой Корабль в небе, а не на острове... Почему? Почему он все еще здесь?

Уильям не стал дальше медлить и прошептал вкрадчиво:

– А вы знаете, как опустить Корабль на землю?

Послышалось омерзительное хихиканье.

– Я знаю ответ, – ликующе отозвался старик. – Корабль здесь, потому что на нем остаешься ты, – он брызнул едкой слюной, – и тебе подобные. В ваших сердцах нет любви к Создателям! Вы не знаете, что такое труд ради Благ! И труд, и путь на Корабле, что в сущности одно и то же, должны быть наполнены страданием! Разве не стоит отдать несколько десятков лет Создателям для вечной радости... Но как же! Вы бродите без дела на палубах, устраиваете приемы, развлекаетесь в Кораблеатре – скройся он под волнами Океана! Вы не ждете прибытия... вы не верите. Вы шьете себе новые наряды, мажете ногти, укладываете волосы, уже сейчас штампуетесь, наживаете детей, лишь бы оправдать свое нетерпение... Какая, – он закашлялся и на время прервался, – глупость! Какая глупость!

– Но почему же вы молчите?

– Америго, – отвечал старик гордым скрипом. – Только я заслуживаю быть на Америго! А вы пренебрегаете Заветами, и ваше место – на дне синего Океана! Создатели милосердны, и я был милосерден к тебе, но ты явился ко мне сам, праздный бездельник! Я говорю устами творцов – со мной тебе не бывать!

Он с неожиданной ловкостью высвободил запястье и обеими руками сдавил шею гостя, налег на него и повалил на пол как куклу, словно в действительности обладал нечеловеческой силой. Уильям понял, что обстоятельства уже здесь, впиваются костлявыми пальцами в его горло, и попытался было вырваться, но – его мышцы беспомощно онемели, он почувствовал, как превращается в памятник, в глазах возник обманчиво яркий свет луны и каменные блики, в сознании – невыносимая печаль, стыд, отчаяние, злобные всплески воды, мольбы о пощаде, а еще безжалостные руки, пустой и равнодушный взгляд, горечь, укоризна, жалобы, зеркала, острые ножницы и кельма, смех, пахнущий лосьоном, шарики, осколки, слезы на сорочке, слезы над листвой... К счастью, господин МакКой, которому это все же, вероятно, не давалось настолько легко, на секунду ослабил давление, и молодость взяла верх: Уильям ударил его дважды в грудь, а затем добавил коленом в пах. Свет тут же начал гаснуть, а каменные пятна – растворяться в живой влаге.

Старик захрипел и отшатнулся, лампа наконец подсветила его полусгнившую морду. Глаза его сделались стеклянными, словно склянки, и мгновение спустя он распластался на холодном полу своего богатого дома.

Уильям, тяжело дыша, приподнялся на локтях и несколько минут провел полусидя, силясь прийти в себя; Джон МакКой, лежащий около него, сам стал неподвижной скульптурой и, по-видимому, уже не мог ничего ему рассказать.

Очнувшись, Уильям бежал. Он не хотел оставаться рядом со стариком, который был очевидно мертв, и не хотел думать, что тот умер; ведь тогда в нем опять пробудилось бы угнетающее, бессмысленное чувство вины, которое очевидно ему мешало, задерживало его, не давая ему делать то, на что он был по-прежнему способен. Борясь с ним на ходу, он не заметил миссис Спарклз, вышедшую на эту улицу по каким-то своим делам, и пронесся мимо нее, позволяя решимости внутри себя кричать: «Не важно!» Все было не важно – и боль, и страх, и темные дождливые ночи, и его собственная жизнь, и неудачи тоже были не важны: в конце концов, разве мог он найти себе более интересное занятие на этом Корабле?

О смерти господина МакКоя стало известно в то же воскресенье – из-за того, что это было второе воскресенье мая, когда он должен был прийти в Школу. На следующей неделе посетительницы магазина уже вовсю обсуждали это происшествие. Мнения их несколько разнились – одни, не сумевшие привыкнуть к сварливому старику, не скрывали радости, другие недоумевали, отчего Создатели определили господину МакКою именно такой срок, ни больше ни меньше, третьи говорили: хотя господин МакКой порядком набезобразил, за его службу его непременно наградят всеми Благами и блаженными утехами на острове.

Уильям же все это время изгонял старика из своих мыслей. Он, как вы помните, планировал вернуться в Школу, чтобы расспросить хранителя книжной комнаты о «Старых Изданиях», и теперь старался думать только об этом. Ему хотелось, чтобы Праздник пришел скорее, и он понимал, из-за чего Джон МакКой так уверенно называл Господ из своего Отдела бездельниками: по новому закону Праздник предписывалось соблюдать, как и раньше, в мае, но не с первого понедельника, а с третьей субботы, – а понять, как именно такие законы могут приблизить Корабль к Цели, Уильям уже не пытался.

Праздник Америго начался в субботу девятнадцатого мая, то есть – пришлось провести в ожидании еще почти целую неделю. Когда наступило это самое утро и Уильям проснулся в магазине, он избавился наконец от своих глуповатых усов и как следует зачесал отросшие волосы, опрыснув их самым безобидным парфюмом из тех, что удалось найти у хозяйки. Приведя себя в этот новый вид, он добрался до вычищенного голубого костюма и разложил его перед собой на спальном месте. Он рассчитывал, зайдя в «Научные Издания», представиться Господином из Отдела Благ и затем вновь положиться на обстоятельства. Он хотел снимать свою зеленую рубашку, но внезапно услыхал, как открываются двери магазина. Он удивился и выглянул из-за угла. Между нагими фигурами из дерева стояла нарядная миссис Спарклз, с несколько недовольным видом озирающаяся по сторонам. Лицо ее даже в полутьме было глянцевое, и он вышел к ней, словно к путеводному светилу.

– Уильям, – сухо сказала она, – тебя просит зайти господин ДеВитоло. Зайти немедля.

Господин ДеВитоло! Этот человек был в его списке, но Уильям не думал, что когда-нибудь решится о чем-то его спросить. Нарушитель Заветов из него был не самый известный, женщины жаловались разве только на его привычку вести бестолковые споры, но никто не осудил его за праздномыслие или за праздное любопытство, ни намека! Странность была лишь одна, хотя и очень заметная: к владельцу магазина часов на 4-й улице почему-то обращались как к властителю. Уильям не предполагал, что выяснять причину этого будет полезно, и записал его скорее для порядка. И вот все перевернулось с ног на голову! Зачем же он мог понадобиться этому ДеВитоло?

Пока он был занят этими невольными размышлениями, миссис Спарклз удалилась, оставив дверные створки открытыми, и в помещение влился ранний праздничный свет.

Снаружи уже веяло головной болью, несмотря на то что процессия ряженых была еще очень далеко от Юга палубы, – но все же Уильяму дышалось необыкновенно легко. Он чувствовал себя так, будто миссис Спарклз избавила его от какой-то надоедливой и необязательной работы, хотя надеялся прежде, что поиск внутри Школы значительно приблизит его к разгадке. Теперь он уверенно, неторопливо, даже расслабленно шагал по 4-й Южной улице – пустой улице, большинство витрин которой были заслонены рольставнями: хозяева заведений участвовали в параде и уже наверняка начали свое роскошное шествие на 1-й Северной.

Он отыскал часовой магазин в конце 4-й Южной – там, где она упиралась в ограду.

Магазин этот не имел вывески. Вместо нее невысоко над входом были в ряд закреплены двенадцать позолоченных дисков с крупными отметками – циферблаты. Они были украшены орнаментом из пружин, шестерен, спиралей и других деталей, а накладные часовые стрелки замерли у разных отметок, последовательно опережая друг друга на один час. Уильяму захотелось немного поглазеть на них, он стоял у витрины и вел взглядом слева направо и справа налево, оживляя стрелки в воображении. Прошло, быть может, около минуты, и двери магазина приоткрылись; изнутри показался довольно пожилой мужчина небольшого роста, одетый в благоприличный вишневый костюм с однобортным пиджаком. У этого мужчины была приметная черная бородка и густые черные усы, короткие черные волосы, широкий лоб... Увидев лицо, Уильям вспомнил фотографию на первой странице «Предвестника» и тогда понял – перед ним человек, позировавший рядом с Главой палубы на фоне Ратуши!

– Так вы Уильям? – с улыбкой спросил мужчина.

Уильям посмотрел на него, открыл рот, но ответил лишь кивком.

– Что ж, заходите!

– В моем магазине вы найдете необыкновенное разнообразие часов, – гордо вещал Констант ДеВитоло. – Хотите, чтобы время всегда было в ваших руках? К вашим услугам – наручные и карманные экземпляры. Ремешки из всяких материалов, корпуса из всяких металлов, циферблаты, отделанные цветными камнями. Для карманных часов я могу предложить цепочки из золота, серебра и сплавов, длинные и короткие, в два, в три, в четыре ряда звеньев...

Уильям, не решившийся прервать его в начале, теперь сам заинтересовался часами и уже разглядывал шкафчики не менее увлеченно, чем золотые циферблаты над входом.

– Желаете преобразить обстановку в вашем доме или апартаменте? Вам пригодятся настенные и напольные часы, оснащенные маятниками с любым символическим украшением. В том случае, если работа маятника раздражает ваш слух, мой мастер установит для вас особое глушительное устройство – без дополнительной платы!

Они миновали несколько секций, каждая из которых была заставлена и завешана часами так, что почти не было видно стен. Помещения занимали всего один этаж, и потолок при этом был на удивление низкий, сравнимый с потолками бедных апартаментов.

– Не проходите мимо экземпляров, вделанных в предметы мебели. Вот бельевой шифоньер – часы в левом и правом боку, а вот трельяж – зеркало-циферблат! С ним вы ни за что не забудете о том, когда вам следует отправляться на службу. Имеются даже стулья и столы с часами – не спрашивайте, к чему такие выдумки, но внакладе они меня не оставили, ха!

Поглощенный своей демонстрацией, он не оборачивался на ходу. Между тем Уильям заметил дверь в дальней стене секции – на ней висела табличка с надписью «Накаджима». Он подумывал начать расспросы с этой двери, чтобы как-то увести хозяина от излюбленной темы, но ДеВитоло опередил его.

– За этой дверью трудится мой служитель – часовой мастер. Не нужно тревожить его без повода... А теперь обратите ваше внимание на замечательные декоративные модели – они не покажут вам время, однако сделают ваше благополучие очевидно более совершенным...

Уильяму пришлось выждать еще; когда хозяин перестал говорить об этих моделях, он наконец спросил:

– Вы не участвуете в параде?

– Нет, – серьезно ответил ДеВитоло, – хотя я не прочь натянуть на себя маску какого-нибудь островного чудища и целый день напролет наскакивать на впечатлительных особ со звериными воплями. Но в моем товаре многие находят большую сувенирную ценность, поэтому я рад служить и в праздники.

Уильям не сдержал улыбки. Хозяин обернулся и протянул руку.

– Констант ДеВитоло – имя вам известно.

Уильям пожал его руку и сразу же воспользовался новой возможностью заговорить.

– Зачем вы меня звали?

ДеВитоло вдруг направился обратно в сторону входа. Уильям последовал за ним, стараясь не задеть ни одного экземпляра никакой частью тела. Когда оба приблизились к витрине, ДеВитоло оглядел мостовую сквозь стекло. Затем он как-то странно хмыкнул и подошел к прилавку.

– У вас есть то, что принадлежит мне. И я надеялся, что сумею убедить вас вернуть эту вещь.

– У меня? ваша вещь? но как? откуда?

– Вам виднее, – отвечал ДеВитоло прохладным тоном.

– И что же это за вещь? – спросил растерянный Уильям.

– Книга под названием «Умозрительные модели вакуумов». Это вспомогательный материал для занятий в Школе. Ее написал мой отец, наставник физике. Он приносил эту книгу домой вместе со многими другими. Для «Научных Изданий» выпустили несколько копий, а оригинал должен был остаться в нашей семье и сохранить память об отцовском труде. Но перед его уходом со службы книга была случайно утеряна в недрах Школы, а вы, надо полагать, нашли ее и каким-то образом присвоили.

– Откуда вы это взяли?

– На днях я был в вашем магазине и увидел ее лежащей возле... мебели. Вы прятались за прилавком и, кажется, меня не заметили.

– Но почему это должна быть именно ваша книга, а не копия?

– В ней есть особая надпись, – сказал ДеВитоло. – На последнем листе, вы наверняка обратили внимание. Жутчайшая надпись, – он скривился, – такая праздность, что я не хочу даже произносить ее вслух. Но надпись эта, к счастью, шутливая. Вернее даже сказать – поучительная. Я любил читать такие книги, и отец постоянно меня испытывал. Я должен был говорить ему о любых праздностях, попавшихся мне на глаза, чтобы мы вместе могли обсудить их пагубное влияние на пассажира.

Все это звучало слишком огорчительно и не слишком правдоподобно. Но было очевидно, что продавец часов и впрямь знает об этой книге, и Уильям раздумывал, что случится дальше. Разумно ли было отказываться или как-то избегать ответа? Он теперь не удивился бы, если бы на него бросились с кулаками; впрочем, он вполне мог сладить с этим пожилым ДеВитоло, так что пугаться пока было нечего.

– Что, если я буду отрицать ваши слова? – спросил он дерзко. – Если откажусь вам что-то возвращать?

ДеВитоло был невозмутим.

– Тогда мне придется требовать у вас что-нибудь взамен. Иначе, как вы понимаете, будет непочтение.

Уильям был готов и к таким переговорам.

– Сколько кораблеонов вы за нее хотите?

– Мне не нужны кораблеоны, – со снисходительной улыбкой ответил ДеВитоло. – Кораблеонов у меня предостаточно.

– Тогда я не понимаю... Что вам нужно?

– Услуга. Всего лишь услуга!

– Услуга? Моя услуга?

– Разумеется, – ДеВитоло погладил бородку и наморщил лоб. Помолчав немного, он добавил: – Сегодня я все-таки решил дать себе выходной, и вы пойдете со мной на экскурсию.

– Какую такую экскурсию? – побледнел Уильям. Это слово уже звучало устрашающе!

– Обыкновенную экскурсию. Я давно не был в Отделе Законописания, так что Глава палубы – почтенный господин Лонгстоун – уделит мне толику времени для экскурсии в Ратушу... и вы, надеюсь, составите нам компанию.

Уильям хотел возразить, но тут дверь магазина распахнулась и внутрь зашел человек с газетной фотографии.