VI

Саймон любил Океан, хотя никогда его не видел.

Как и у всех детей, у Саймона были книги – книги об Америго. Над изножьем его кровати висел шкафчик со стеклянными дверцами, внизу которых были изображены беспокойные синие волны. Когда дверцы распахивались, Океан расступался перед внутренним рисунком – объемными кронами деревьев, возвышающихся над корешками книг. Листья забавно трепетали, как живые, когда Саймон по утрам поднимал голову с подушки. Океан же оставался недвижным и беззлобным, словно мирился с тем, что от него все только хотят избавиться. Саймон замечал и это.

Взрослые боялись Океана – и потому ненавидели его. Все книжные злодеи непременно оказывались посланниками со дна Океана – об этом говорилось прямо или намеками, которые Саймон не всегда улавливал точно, но догадывался об их присутствии. Это удивляло его. Еще больше мальчика удивляло то, что взрослые все как один знали, что происходит на этом дне, хотя сами никогда его не видели... притом каждый из них считал своим долгом говорить о нем повседневно. Но Саймон все же не боялся Океана. Он не знал, чего именно нужно бояться.

А еще Саймону не снились сны. Вернее сказать, они не приходили ночью; засыпал он быстро и почти сразу же возвращался в чувство по настойчивой просьбе матери или солнечного света, срывающегося с крыш Тьютонии и проникающего под вычурный ламбрекен над огромным окном. На это можно возразить, что нет таких людей, которым не снятся сны по ночам, что даже на палубах воздушных кораблей человек остается человеком, подчиненным собственной природе... и, вообще говоря, это будет верно. Тем не менее Саймону сны не снились.

Они приходили к нему наяву!

Он, конечно, никогда не ощущал сны так правдоподобно, как те, кто помещен в удобную сонную каморку, бесконечно далекую от всех остальных, от света, от голода и других помех. Но сны сопровождали его, пока он бодрствовал, и ночью он просто отдыхал от них – потому что даже от таких удовольствий нужно иногда отдыхать. А ощущал он их вот как: если, изнывая от несносного гула в Кораблеатре, он думал о том, как хорошо было бы, если бы пассажиры (в первую очередь мама) научились понимать недосказанное по виду собеседника, эти мысли потом никуда не уходили, а превращались в сон! Во сне существовал забавный язык жестов – заметных и неуловимых, хитроумных и заурядных (которые можно распознать и наяву, если присмотреться), и все в этом сне понимали этот язык, потому что не могло быть там такой глупости – чтобы определенно существующий язык не понимали всякие умные люди, вроде отца с матерью. Они понимали. Сидя утром за столом, Саймон решительно двигал левым уголком губ, что значило: «Мне надоело это овощное пюре! Унеси его, потому что есть его я все равно не буду, уж лучше горькое терпение!» (Движение правым уголком, напротив, значило бы, что пюре очень вкусно.) Мама догадывалась и забирала у него тарелку, но ее кудри при этом мило подрагивали, что значило: «Саймон, сынок, я все понимаю, но тебе не следует забывать о том, что говорят взрослые». А говорили во сне будто бы не так часто, как обычно, потому что ведь многие слова теряли и то пустяковое значение, какое придавалось им наяву; а кто знал язык жестов очень хорошо, мог и вовсе выражаться ими так, как нельзя было выразиться ни на одном языке слов. Саймон знал язык скверно, но прилежно учил его, вглядываясь в лица ровесников в Школе и взрослых прохожих на мостовой, и старался запомнить все до последних мелочей. Но потом сон заканчивался (редко они продолжались дольше двух-трех дней кряду), Саймон забывал все эти мелочи, и, если сон повторялся, их приходилось учить заново.

Как-то утром он совершенно позабыл странный сон о том, как мистер Блюмеллоу сделался громадным красным пузырем и целую неделю висел за разными окнами, пристально за ним наблюдая. Приятного в том сне было мало, к тому же он слишком затянулся... но Саймон все равно был ужасно огорчен. Он думал, что упустил нечто замечательное, что существо, увиденное им во сне, наверняка могло быть персонажем какой-нибудь страшной или грустной, но интересной книги. Всю следующую неделю Саймон искал: каждое утро, пока в комнату не заходила мама, он доставал свои книжки из навесного шкафа и просматривал все до одной иллюстрации. Но он так ничего и не вспомнил.

В конце концов он решил, что можно самому превращать сны в сказки – не обязательно же все сказки должны рассказывать об Америго, так он подумал! И стал вечерами записывать все то, что не забылось, на формах – линованных листах, похищенных у отца. Альберт Спарклз, будучи Господином третьего ранга, трудился в основном над черновиками новых законов, и бумаги у него в портфеле было очень много – законописцам ее выдавали с большим запасом. Саймон мог бы спросить ее и в Школе, у учителя, но не посмел – учитель начал бы допытываться, а Саймон мог и не устоять против его взгляда; ведь то, что собирался делать мальчик, было праздностью. Праздность наказывалась лишением Парка и долгими порицаниями со стороны родителей. Не то чтобы Саймон любил Парк Америго – мало что интересовало его там, – но материнского гнева боялся. Отца, впрочем, рассердить было очень сложно, если вообще вероятно, тем более что он был почти таким же рассеянным, как сын, – и выход отыскался сам собой. Каждый вечер, когда папа клал свой портфель на стеклянный столик в гостиной и удалялся в благоустроенную купальную, Саймон отпирал нехитрые замочки и вынимал один лист – или два, если заранее был уверен, что на одном все не поместится. Тут же относил листки в свою комнату, засовывал в ящик ночной тумбочки и спешил на кухню: миссис Спарклз звала ужинать.

Позже мальчик возвращался к себе, зажигал лампу на тумбочке и брался за добытую форму. Он еще не слишком много писал в Школе, так что это занятие не доставляло ему неприятностей. С другой стороны, писать пока было нечего – переносить сны на бумагу оказалось не так просто! Сперва он решил написать про то, как сувениры в Кораблеатре спустились на сцену и дали представление сами (на днях миссис Спарклз опять устроила сыну благопристойный отдых), но он не знал, за какой столик ему следовало сесть, чтобы лучше видеть происходящее на сцене. Может, нужно было забраться на стену, в одну из свободных ниш? Может, на самом деле описывать представление должен был один из актеров, но при чем здесь тогда был Саймон?

Мальчик отчаялся и чуть не порвал от обиды форму, но затем вспомнил, что авторы, которые писали книги от имени Создателей, сами нередко превращались в выдуманных персонажей. Он хотел вспомнить что-нибудь еще, но он уже давно не читал детских книг. С тех пор как он поступил в Школу, родители не одобряли увлечение таким чтением – и Саймон им верил. Но теперь ему ничего не оставалось, кроме как попробовать прочесть какую-нибудь книжку заново.

Итак, он отложил на время бумагу и принялся за книги. Как он выяснил, авторы охотно выдавали себя за любых персонажей и вовсе не стеснялись описывать их мысли и чувства, иногда даже жертвуя ради этого сюжетом (так было со взрослыми книгами, которые Саймон на всякий случай заимствовал в гостиной). Но ему еще много чего не было ясно. Мог ли он, к примеру, говорить за сувениры так, как за персонажей говорили авторы? Может, сувениры говорили на высшем языке, о котором рассказывала умная госпожа Шитоки? Но ведь Саймон их понимал. «Нет, наверняка их слышал кто-то из взрослых, – подумал он. – Кто-то из взрослых в моем сне». А раз так, то стоило ли говорить и за того внимательного взрослого? Он мог оскорбиться, если бы Саймон забыл про него; но как мог Саймон описать его, если он не заметил его в своем сне? А видели ли сны настоящие авторы книг? А если они видели сны, почему тогда все говорили, что книги даны людям Создателями? Может, сны видели сами Создатели? А как (и какие) они могли видеть сны, если они были всесильны и вездесущи? Зачем им было видеть сны, если они были всесильны и вездесущи?

Первое «представление», так или иначе, вышло довольно корявым. Автор сам испугался его перечитывать. И многие последующие были ничем не лучше. Саймон сердился, но не отступал. А потом сон забылся, и писать пришлось о чем-то другом. Тогда его осенило: он начал искать сны в тех книгах, которые прочел, и переписывать их, так и эдак меняя сюжет. Теперь сны оставались с ним надолго, и в конце концов Саймон выучился более или менее внятному изложению на бумаге, а скоро уже успевал записывать сны о жестах и пузырях.

Он остерегался родителей, точнее, их внимания к своему занятию: как и все, они терпеть не могли праздностей. Они незаметно выходили из-за портьеры – мама спрашивала что-нибудь про Школу, а папа постоянно терял какую-нибудь вещицу (обычно ручку или измерительную рамку), которая отчего-то должна была непременно найтись в комнате сына. Он был так увлечен поисками, что не всегда даже и заговаривал с Саймоном. Миссис Спарклз, к счастью, тоже не интересовалась ни написанным, ни тем, откуда взялись эти листы – она думала, что Саймон готовится к будущим занятиям в Школе, и в любом случае была довольна. Она только бросала беглый взгляд на строки – она хотела, чтобы ее сын писал самым благовидным почерком – и после этого удалялась. Порой, правда, она замечала какую-то одну неблаговидную букву и, чтобы хорошенько ее рассмотреть, наклонялась к листку очень близко. Саймону приходилось тщательно следить за своим почерком. Это вредило ему: он часто забывал окончание своего сна, не успевая вывести его на бумагу.

Океан в его снах не появлялся. Этому препятствовали все – и книги из шкафчика, и Школа, и ровесники Саймона, и заботливые взрослые. И Океана не было, хотя Саймон сохранял к нему большой интерес, испытывал такую жажду, утолить которую не мог никто – даже если бы Океан не считался лишь бескрайним синим злом и неизвестными муками на чудовищной глубине.

Так продолжалось до того времени, когда мальчик впервые решил отказаться от благоразумия и терпения.

Терпение и благоразумие по-своему сдерживали Саймона.

Терпение делало его согласным со всем тем, что обычно говорили родители. Он поэтому боялся задавать им вопросы, когда надеялся получить серьезный ответ. И хотя миссис Спарклз уверяла, что знает все, что может понадобиться ему в жизни, Саймон предпочитал их не испытывать. К тому же главным предметом обсуждения в их доме все равно оставался остров Америго. В семье не питали слабости к размышлению, но господин Спарклз и без него был готов часами изображать из себя наставника философии, а миссис Спарклз была готова с ним спорить (удивительно, на званых приемах она так себя не вела). К радости Саймона, они все же не затягивали; у обоих находились какие-нибудь дела, и они позволяли сыну спокойно доесть ужин.

Когда Саймон начал писать, он заметил, что задолго до того, как все готово, ему приходится одолевать чувство странной удовлетворенности – будто бы терпение заменяет многие-многие мысли. Он точно знал, что это было не его довольство, и быстро обо всем догадался. Но ведь мама говорила о терпении только хорошее! «Ты должен быть терпеливым, чтобы любить Создателей, Корабль и себе подобных, – говорила она. – Терпение означает твое будущее благополучие». А папа и вовсе пил его вместо ужина, когда приносил домой особенно много бумаг и не желал отвлекаться от своих дел. Саймон был уверен, что писать законы так же трудно, как и книги, поэтому всегда удивлялся тому, что папа сам отнимает у себя важные мысли.

Когда Саймону исполнилось двенадцать лет, ему начали давать увеличенные порции благоразумия (миссис Спарклз очень опасалась его рассуждений и его непосредственности). С тех пор мальчику тяжело было даже смотреть на бумагу; кроме того, исчезли яркие и разнообразные сны, какие приходили к нему прежде. Вместо них появлялось что-то однообразное или же обидно короткое – однажды, например, брусчатый камень на всей палубе превратился в совершенно одинаковые печенья, а в другой раз оранжереи, которые он увидел из высокого окна дома господина Лено, стали прозрачной россыпью мыльных пузырей и в мгновение ока улетели навстречу облакам (и в тот день больше ничего не снилось).

О благоразумии мама говорила: «Оно хорошо устраняет праздные помыслы и отвращает праздные сомнения, которым на нашем Корабле не место».

И Саймон ей верил.

Сны покидали Саймона только в одном месте – и это был Парк Америго. То ли они не могли перебраться через глубокий ров, то ли их отвергало собственное вдохновение Парка, но на берегу не снилось совсем-совсем ничего.

Саймон понимал, что сам Америго, пусть только небольшой частью, должен выглядеть так же, как Парк, и оттого не особенно ждал встречи с островом высших Благ. Не обращая внимания на других детей, которые с руками, ногами и головой уходили в свои нехитрые развлечения, Саймон садился там, где можно было сидеть, и целый день смотрел в одну точку. Заросли, сереющие дальше от берега, казались ему пустыми и навязчивыми декорациями, солнце пекло голову так, что ему становилось дурно, а ученики шумели похуже гостей Кораблеатра. Парк Америго был к нему равнодушен, и это равнодушие злило Саймона, он даже был готов пойти наперекор всем наставлениям и сбежать на палубу, где он взаправду мог видеть необыкновенные вещи. И он поначалу сбегал! Но такой случай представлялся, увы, довольно редко и очень ненадолго (во время игры «Или не Господин?», когда юным пройдохам удавалось открыть ворота Парка), так что мальчик скоро совсем перестал себя дразнить.

– Эй, Спарклз! – как-то окликнула его девочка по имени Берта Брэдли. – Тебе не нужны эти штучки?

Она показала ему ладонь, на которой лежали несколько желудей. У нее самой было продолговатое и выпуклое, как эти желуди, лицо, хорошенькое все же, но расстроенное; как видно, Саймон был последним, к кому она намеревалась подойти.

Желуди не были похожи на декорации, и Саймон оживился.

– Где ты их взяла? – спросил он.

– Далеко от берега, – самодовольно ответила Берта.

Она соврала, но Саймон об этом не догадывался.

– Ты была далеко от берега? – уточнил он. – А что там?

– Почему бы тебе самому не посмотреть? – удивилась Берта.

Саймон не отвечал, но потом решился.

– Я, может, и не прочь, – со вздохом сказал он. – Но когда я отхожу совсем чуть-чуть, мне уже не хочется идти дальше.

– Боишься? – поддразнила его «собственница».

– Нет, – отозвался Саймон. – Я тоже сперва думал, что мне страшно, но потом понял, что вовсе мне не страшно. Я не боюсь. Я просто не хочу. Мне кажется, что это лишнее.

– Ты глупый какой-то, – обеспокоенно сказала Берта.

– Наверное, – согласился Саймон.

И Берта опять изменилась в лице.

– Я назвала тебя глупым! – вскипела она. – Ты что, не сердишься?! И тебе не грустно?!

– Нет, – ответил Саймон. – Зачем сердиться? Так меня иногда называет даже мама.

– Нет, тебе надо рассердиться! – растерялась Берта. – Или огорчиться! Все ведь делают так! А ты... Может, ты сейчас... без чувств?

Саймон промолчал.

Берта некоторое время дулась, но никуда не уходила. Вдруг она смекнула что-то и с хитрой улыбкой вновь обратилась к нему:

– Я отдам их тебе завтра за фрукты из мешка.

– Я согласен, – сказал Саймон.

На следующий день Берта Брэдли забрала у Саймона его порцию съедобных плодов, но желуди отдавать не стала, объяснив, что на всякий случай спрятала их в том же месте, где нашла. Она обещала сбегать за ними, когда учитель заснет. Однако Саймон так ничего и не дождался. Берта весь день сидела на берегу в компании нескольких подруг и рассказывала им о том, что собирается делать на Америго. Она говорила, что ее ждут самые лучшие Блага и сношения, потому что Создатели видят – она не берет примера с «таких дураков, как этот Спарклз». Саймон сидел поодаль в своем привычном забытьи и ничего из этого не слышал. Когда солнце скрылось за деревьями, Берта не выдержала и подошла к нему с усмешкой, совсем ее не красящей.

– Ты не отдашь мне свои штуки? – спокойно спросил Саймон.

Берта, уже гордо подбоченившаяся, разочарованно вздохнула и опустила руки.

– Нет, – просто ответила она.

Саймон молчал, и Берта опять не знала, как себя повести. Она рассчитывала заманить его к себе в компанию и там поднять его на смех, но эти планы рухнули в одно мгновение.

– Не понимаю, – пробормотала она сквозь зубы.

– Чего? – спросил Саймон.

Тут Берта сорвалась.

– Вообще-то я сделала так, потому что в Книге Заветов написано, что мужчина – это властитель женщины, как Господин – властитель пассажиров, – зло сказала она. – И я хотела получить власть над тобой, пока я еще ребенок и мне это разрешается.

– Это разрешается?

– Ну, это ведь не запрещено! – Она пожала плечами.

– А потом будет запрещено?

– Потом властителем меня будет мой муж, – ответила сердитая Берта. – Потому что я хочу высших Благ и должна соблюдать Заветы. А пока я буду властительницей тебя! Теперь плачь, как маленький, потому что я тебя обманула и оставила без еды.

– Ты хочешь, чтобы я заплакал? – удивленно переспросил Саймон.

– Именно, – нетерпеливо сказала Берта. – Я хочу быть властителем мужчины.

– Зачем?

– Чтобы посмотреть, как ты плачешь! Что непонятного!

Мальчик задумался. Берта закусила губу и обиженно скрестила руки на груди.

– Ты будешь плакать?

– Нет, – ответил Саймон.

– Почему?

Саймон не стал на это ничего говорить.

– Чего ты молчишь? – воскликнула девчонка и грозно указала рукой – точь-в-точь как учитель. – Ты и правда дурак! Праздномыслящий дурак! Ты и не похож на мужчину... скорее на девочку!

Саймон залился краской.

– Тебе, наверно, даже благоразумие не поможет! – И «собственница» убежала.

Саймон проговорил про себя ее последнюю фразу и вдруг усмехнулся.

На другое утро он очень внимательно следил за тем, как мама накапывает терпение в его кофе и небрежно размешивает ложечкой, дрожа всеми золотыми кудрями на голове.

– Сегодня мы пойдем в Кораблеатр? – спросил он.

Его опять освободили от занятий. Учителю не нравилось оцепенение, которое охватывало мальчика на берегу Парка, и он охотно удовлетворял просьбы его матери.

– Сегодня идем в магазин, – ответила миссис Спарклз. – Посидишь там пару часов и, может быть, чем-нибудь поможешь маме.

– А как же твой Уильям?

– Уильям тут совершенно ни при чем, – фыркнула она. – Как будто его общество может быть кому-то полезным.

Саймон пожал плечами.

– Я думал, ты не трудишься по воскресеньям, – сказал он, выхлебав содержимое чашки.

– Сегодня – особенное воскресенье, – повеселев, ответила мама. – Скоро Праздник Америго, и многие дамы хотят заранее приобрести себе благоприличные наряды. А если я не буду им их продавать, продаст кто-нибудь другой, и тогда благополучие твоей мамы точно не изменится к лучшему. Идем.

Саймон нечасто бывал в магазине «Спарклин Стайл», но в этот день у миссис Спарклз появилась идея, которая не показалась ей предосудительной, которая не противоречила Заветам и в целом не могла никому особенно навредить. Она достала в спальне-примерочной новый белый костюмчик с жилеткой, в каком Саймон должен был выходить в праздники, и велела сыну надеть его. Кроме того, она нашла для костюма полосатый галстук – украшение, какое редко можно было увидеть у детей. Затем она отобрала у Саймона кепку (этому он удивился больше всего, ведь прежде мама строго следила, чтобы он не появлялся на палубе без головного убора), намочила и зачесала его прекрасные темно-рыжие волосы за уши, так что он теперь сам на себя не был похож. В довершение всего она побрызгала жилетку деликатным парфюмом, которым ни разу еще не пользовалась сама.

Когда они зашли в магазин (по дороге Саймону приснилось, что фонари на 2-й и 3-й Южной превратились в гигантские желуди на сучковатых палках), Фелиция кое-что нашептала сыну и усадила его за прилавок – возле того края, откуда была видна примерочная «Спарклин Стайл».

Саймон плюхнулся на мягкий красный стул и стал рассматривать кассовый аппарат на прилавке.

– А где Уильям? – невинно спросил он.

Миссис Спарклз прошла мимо прилавка и заглянула за какой-то угол.

– На палубе где-то расхаживает, бездельник, – холодно сказала она. – Хотя обычно лежит тут, на сундуке.

«На сундуке? – подумал Саймон. – Вот так да!»

В магазине уже было хорошо прибрано и надушено – помощник постарался. Миссис Спарклз принюхалась, оглядела наряженные манекены, удовлетворенно кивнула самой себе и решила открываться. За этим следовали события, объяснения которым Саймон найти не мог (впрочем, терпение подсказало ему, что маме стоит поступать так, как она считает нужным).

Начиналось с того, что в магазин заходила какая-нибудь женщина. Хозяйка встречала ее с распростертыми объятиями, а потом незаметно переворачивала табличку, висящую с наружной стороны двери. Посетительница в это время присматривалась к экземплярам, большинство которых были обработаны парфюмерией. Миссис Спарклз затевала с ней какой-нибудь неважный разговор, который всегда сводился к одной и той же теме.

– У меня сегодня гость, – гордым шепотом говорила хозяйка и указывала взглядом на Саймона. – Это – сын моей подруги, госпожи Скриблз. Слышали об ее успехах в законописании?

Посетительница восхищенно кивала, не желая обнаружить свою неосведомленность, а миссис Спарклз продолжала шептать ей на ухо:

– Знаете ли, мальчик хороший, но немного ворчливый, потому-то, если бы не наша дружба с почтенной Госпожой, я бы ни за что не согласилась присмотреть за ним в служебное время. Не огорчайтесь, если он вдруг выкажет недовольство вашим выбором – уверяю, вы здесь будете ни при чем... Привереда! Он такого может наговорить!

– Нет-нет! – так же вполголоса, но явно принимая вызов, отвечала ей та. – Я выберу такое платье, чтобы и он остался доволен!

Миссис Спарклз только того и надо было. Она ловко делала выбор вперед посетительницы и убеждала ее примерить наряд, а та затем сама показывалась Саймону, и он, конечно, отвечал:

– Вы выглядите замечательно! Вам так идет, миссис...

Он добавлял фамилию, которую до этого выясняла в разговоре мама, и быстро опускал глаза, чтобы этой даме не захотелось рассмотреть их поближе (казалось, что он прямо-таки смущен).

После таких слов от «ворчливого сына госпожи Скриблз» (фамилия «успешной Госпожи», впрочем, тоже менялась) женщина начинала сиять, как статуэтки у витрины, и тут же просила упаковать чудесное платье.

Спровадив ее, миссис Спарклз вновь переворачивала табличку на двери. Вскоре все повторялось – заходила дама, улыбкой приветствовала юного гостя, затем переодевалась в примерочной и с надеждой в глазах красовалась перед Саймоном.

«Я будто зеркало, – каждый раз думал Саймон. – Живое зеркало».

Один раз он не сдержался и фыркнул.

– Я выгляжу нелепо, – расстроилась покупательница.

– Что вы! – всплеснула руками хозяйка. – Он имел в виду вовсе не вас, милая миссис Престон!

И сердито сделала знак Саймону – чтобы тот прекратил улыбаться. Миссис Престон наконец сдалась, но хозяйка решила не останавливаться на достигнутом.

– Кораблеонами располагаете – возьмите два! – радушно и несколько льстиво предложила она.

– Но... – хотела возразить миссис Престон.

– Никаких «но»! – покачала головой Фелиция. – Все равно вы еще придете! Мужу понравится?

– Я на это надеюсь, – подумав, ответила дама.

– Вот-вот, – обрадовалась хозяйка. – Возьмите-ка еще один оттенок! Ради мужа. И ради творцов. Разве не чудесно будет?

– Ради творцов? – удивилась покупательница.

– Именно, – довольно кивнула Фелиция. – Нам просто необходимо выглядеть достойными милости наших Создателей и самых лучших Благ из их рук.

Саймон опять фыркнул (украдкой), еще отметив про себя, какой подходящий получился фырок, и слез со стула, потому как очень устал на нем сидеть. Миссис Престон сочла это за желание как следует оценить ее примерку и с удовольствием выбрала еще один наряд, который, по ее мнению (или же по мнению хозяйки), годился для выходов в Праздник Америго. Миссис Спарклз проводила покупательницу благими пожеланиями и, затворив за ней дверь магазина, подбоченилась с улыбкой победителя.

– Вот это важно уметь каждому мальчику, который намеревается стать собственником! – громко и радостно сказала она двери, пока Саймон продолжал легкомысленно изучать глазами кассовый аппарат. Она ждала, чтобы он как-то выразил согласие, но он ее, казалось, не слышал. Тогда она подошла к прилавку и щелкнула звонкое покрытие аппарата. Саймон беспрекословно поднял голову.

– Даже и не начинай думать о кораблеонах, пока не выучился доносить до пассажиров благие ценности, – строго сказала она. – Нужно, чтобы ты заранее привыкал к нашему магазину, не стеснялся сплочения с покупателями и наблюдал, как я их обслуживаю.

– Мама...

– Да, Саймон, сынок?

– Что, если...

– Что еще за «если»? Хороший собственник должен уметь ставить свои условия! – заявила миссис Спарклз, не чуя подвоха.

– Что, если меня назначат на другую... службу? – робко спросил Саймон.

Миссис Спарклз внезапно побагровела, сжала губы.

– Разве ты хочешь, чтобы сюда пришел управлять другой мальчик или даже девочка? – раздраженно ответила она. – Ты считаешь, они что-нибудь в этом смыслят? Ты хочешь, чтобы мамино дело было загублено?

Саймон вздохнул.

– Не хочу, мама, – сказал он себе под нос.

Вечером папа так и не расстался со своим портфелем. Он принес его прямо на кухню и едва не вывалил половину своих бумаг на обеденный стол, но миссис Спарклз посмотрела на него так, что он покорно сел на стул и поставил портфель между ногами.

– После праздников хотят провести Собрание палуб, – смущенно объяснил он. – Боятся, как бы оно не превратилось в праздные посиделки.

Он явно решил трудиться над черновиками до поздней ночи. Саймон понял, что стащить чистый лист сегодня не удастся, и смирился с этим. Писать ему все равно было еще не о чем. Он много раз заставлял себя думать об Океане, но это ни к чему не привело. Сны должны были приходить сами.

– Лиша, сделай-ка мне кофе, – попросил папа. – У нас осталось усердие?

Мама смерила его сосредоточенным взглядом и усмехнулась.

– Обычно я горжусь тем, как ты служишь творцам, – сказала она, – но иногда я начинаю думать, что ты самый обыкновенный болван.

Папа вновь натянул виноватую улыбку, но промолчал и все-таки дождался своего кофе. Он к тому времени достал из портфеля газету, развернул ее на странице раздела новостей законописания и углубился в чтение. Когда мама поднесла ему чашку, он не глядя схватил ее, быстро все выпил и, не отрываясь от газеты, попросил еще. Вторая порция исчезла так же скоро, как и первая; господин Спарклз, по всей видимости, нисколько не стремился распробовать этот кофе.

– Ты не видела моей шляпы? – спросил он между делом. – Второй день не могу отыскать...

– Уж будь так добр, следи за своей шляпой сам, – ответила мама. – Оставь свое чтение и поищи.

Но папа лишь неопределенно качнул головой. Немного погодя усердие начало действовать, и тогда господин Спарклз бодро сложил газету, глянул на свои часы, подхватил портфель и убежал в комнату-цветник (он давно перенес туда письменный стол – подальше от гостей жены). Он не выходил до самого утра.

Утром Альберт опоздал к завтраку. Он появился на кухне с почти белым от бескровности лицом и, похоже, все еще недовольный своими черновиками. Саймону стало сниться, что папа сделан из своих бумаг, исписанных морщинами и складками на одежде, но миссис Спарклз тут же поставила перед сыном чашку с изрядными порциями терпения и благоразумия, для порядка смешанными с кофе. После этого она занялась грязной посудой.

Папа уселся за стол и раскрыл газету. Саймон то поднимал глаза на него, то опускал их в свою чашку... а господин Спарклз тем временем рассеянно поглощал собственную порцию. Кофе исчез, ни каплей не затемнив бумагу, но строки начали двигаться – папа теперь раздумывал о чем-то, оторвав взгляд от газеты.

– Давай-ка еще благоразумия, – наконец пробормотал он.

– Подожди минутку, – ответила Фелиция, гремя тарелками.

Но Альберт ее, кажется, не услышал и продолжал нетерпеливо стучать пальцем по столу, удерживая газету одной рукой. Саймон смотрел на этот бумажный палец и чувствовал себя как-то неловко, словно должен был стыдиться своего поведения, но прямо перед ним стояло содержимое склянок, выдающее себя за кофе, и нужно было только выпить его...

Но вместо этого он осторожно придвинул чашку к газете. Папа немедленно что-то буркнул в знак благодарности и выпил все сам.

Освободившись, не подозревающая такой финт миссис Спарклз выполнила его просьбу. Господин Спарклз снова поблагодарил ее и принял и третью порцию. До этого Саймон успел незаметно вернуть свою чашку на место, и мама благополучно ее забрала.

В тот день мимо Саймона прошло множество бумажных людей – все они, понятно, были Господами в голубых костюмах. Он даже мог прочесть то, что на них было написано, но для этого приходилось следовать за ними по пятам и фамильярно разглядывать их со всех сторон. Он так и делал, потому как благоразумие его теперь не сдерживало. Пассажиры странно на него смотрели – очевидно, подозревая проявление праздного любопытства, – но ничего не говорили и просто ускоряли шаг.

В Парке Америго, он, как это ни удивительно, по-прежнему чувствовал себя пресно и решил весь день проспать в тени какой-нибудь декорации.

Вечером того же дня со стороны кормы налетел сильный ветер. Саймон попал в его холодные объятия, когда возвращался домой по 5-й Восточной улице. Ветер сорвал с него белую кепку и вынес ее за высокую ограду между палубами. Мальчику пришлось бежать к воротам. Когда он нашел их и выловил кепку под каким-то навесом, он уже порядочно взмок, а ветер стал еще холоднее! Миссис Спарклз пугала его страшными болезнями, которыми Создатели наказывали тех, кто не принимал благоразумие и вообще вел себя легкомысленно и праздно. Саймон вспомнил об этом, когда, следуя другому совету мамы, натянул кепку на мокрую макушку. Тогда он поспешил домой, в апартамент на 2-й Южной, и там выяснилось, что папа вернулся из Ратуши и уже сидит в цветнике, а мама пригласила парикмахершу миссис Саттл и увлеченно обсуждает с ней последние события на Корабле. Они обе перебегали из комнаты в комнату, не оставляя без внимания ни «примерочную», ни комнату Саймона... но когда Саймон снова оказался у себя, они перестали заходить туда и в конце концов обосновались в гостиной.

Мальчик зажег лампу и взял книгу... но сегодня читать было невозможно. Хотя строки на одеждах и лицах Господ проступали очень отчетливо, в обычных книгах тексты превратились в бессмыслицу, напечатанную совершенно неразборчивым шрифтом. От попыток ее прочесть у Саймона заболела голова, и он отложил книгу, затем сам лег на кровать, на мягкую перину, – и к нему пришло некоторое облегчение.

Когда совсем стемнело, он подошел к огромному окну, отодвинул портьеры и стал смотреть на звездное августовское небо.

Как-то зимним вечером в Парке Америго учитель показал ученикам путеводное созвездие в виде буквы «А» и пересказал историю создания его творцами. Саймон тогда, как ни старался, не мог различить эту букву в небе. Он долго разглядывал небо и сейчас... но звезды не желали складываться ни в какие буквы алфавита. Вместо них Саймон видел очертания птиц, зверей, насекомых, существ какого-то иного рода, – но не буквы. А еще немного спустя он увидел и буквы, и даже слова! Но все эти слова принадлежали какому-то незнакомому языку. Может, это и был высший язык? Саймон изучал все сплетения звезд и думал: ведь это уже третий сон за день! Что это может значить? Неужели...

Ночь не прошла для него так незаметно, как обычно. Он сознавал, что спит, и что-то холодное, осязаемое заставляло его сознавать и течение времени. Он несколько раз, недоумевая, просыпался, так что наутро ему показалось, что он проспал несколько дней.

Тем же утром у Саймона закапало из носа.

– Почему такая небрежность? – удивилась миссис Спарклз и вытянула из кармана его рубашки чистый платочек.

– Не знаю, – честно ответил Саймон и шмыгнул. Миссис Спарклз вдруг нахмурила брови и оглянулась в поисках мужа. Потом она решила, что тот еще не вышел из цветника, и направилась в эту комнату. Саймон наклонился к приготовленной для него чашке. Кофе не издавал никакого запаха, как и растворенные в нем терпение и благоразумие.

Недолго думая мальчик вылил его в кухонную мойку и вернулся за стол. Вовремя! Мама выглянула из-за портьеры.

– Сегодня побудешь дома, – объявила она, не заходя на кухню; глаза ее пугливо метались из угла в угол, нарочито избегая Саймона.

Саймон пожал плечами – он не горел желанием идти в Школу. Что в нем действительно горело, так это щеки.

Оставшись наедине с собой, Саймон целый час сидел за кухонным столом и развлекался тем, что чихал, тихонько шмыгал, считал пальчики на ногах и высматривал на мостовой какое-нибудь движение, надеясь, что придет сон и там наконец появится что-нибудь интересное.

За окном ничего не менялось... пожалуй, кроме одного: старый господин МакКой, который зачем-то обходил, вернее, обшаркивал, опираясь на свою трость, все улицы Юга Аглиции каждое утро, в этот раз так и не появился. Впрочем, его уже давно не замечали на 2-й Южной, так что это никак не могло быть началом нового сна. Саймон вздохнул и возвратился в свою комнату.

Окно комнаты Саймона выходило на крыши малоэтажных апартаментариев с той же стороны 2-й Южной. Внизу домов, облицованных неровным камнем, помещались всякие невзрачные заведения – вроде сувенирной лавки, что торговала безделушками, высмеянными комедиантом в Кораблеатре. Все эти апартаментарии с их солидными, полированными, парфюмерными коридорами и толстыми дверьми не слишком отличались друг от друга внутри и снаружи, но по улице дальше, на одной из плоских крыш, виднелась оранжерея, блестящая, как стеклянное пресс-папье с островной зеленью. «Если бы целый дом был сделан из стекла, – сказал себе Саймон, – это было бы по меньшей мере забавно». И вот уже, казалось, апартаментарий должен был стать совершенно прозрачным... но ничего подобного не произошло! Саймон не на шутку испугался. Значит, все-таки он не мог видеть сны без терпения и благоразумия? Но видел же он и звезды, и книги, и строки на лицах. Нет, дело было совсем не в этом! Но в чем же? Он решительно не понимал, в чем именно.

Саймон отошел от окна и отправился спать – он теперь чувствовал себя не только разочарованным, но и утомленным странной ночной тяжестью.

В этот раз он вовсе не был уверен, удалось ему заснуть или нет.

Очнулся он, во всяком случае, сидя. Ощупал широкое покрывало, не понимая, зачем ему это нужно; затем понял, что где-то рядом звучат голоса и он делает это для того, чтобы прислушаться; затем понял, что перепутал, и приложил ладони к вискам; затем понял, что перепутал все, и догадался воспользоваться ушами.

– Развитие? Ради вашей же выгоды? Вы лицемер, а не индивидуалист! И комедиант из вас, как я погляжу, отменный.

– Мистер Фатом! Как убедить вас в том, что направлять трудовые ресурсы на благоустройство моего города полезнее, нежели растрачивать их на бесплодные копания в легендах прошлого и питание несбыточных надежд? Я признаю ценность ваших исследований, но и вы, разве вы не разделяете мои убеждения как служитель науки, разве не человеколюбие стоит во главе ваших наук?

Первый говорил странными, пренебрежительными обрывками, и притом глухо, словно из какой-то трубы. Второй обстоятельно тянул слова.

«Как будто у нас в гостиной», – с удивлением подумал мальчик. Он встал с кровати, сделал несколько робких шагов и бесшумно двинул портьеру.

Точно, в гостиной собрались люди, много людей – может, два десятка, а может, еще больше! С диванов были сброшены подушки, их место заняли мужчины в коричневых костюмах. Кругом них расположились, оттеснив комоды и шкафы, мужчины в темно-синих – цвета ужасного Океана! – халатах и блузах.

В кресле у стеклянного столика сидел, бесцеремонно раскинув ноги, какой-то особо значительный человек – одетый в комбинезон такого же синего цвета. Он был лыс и довольно крепок на вид, кроме того, он вертел в руках какой-то незнакомый рабочий инструмент.

Напротив него стоял – сунув одну руку за отворот двубортного коричнево-кремового пиджака, другую в карман коричневых брюк – еще один заметный гость. Он был усат и безукоризненно причесан, а рядом к стене была приставлена его длинная тросточка.

Саймон не знал, что думать об этих людях и об их беседе.

Мама могла вызвать для него докторов на дом, – но почему же их так много, и почему они одеты в неподобающие их положению цвета? Что там говорить, такие цвета на Корабле не носил никто!

Саймон вспомнил воскресенье в магазине и решил, что перед ним – участники парада в благоприличных праздничных нарядах. Но ведь Праздник Америго в этом году начинался только с первого понедельника сентября! Да он и не оправдал бы присутствия здесь всех этих Господ... собственников... пассажиров? Саймон не знал даже, как их следовало называть.

Гости меж тем продолжали бросаться друг в друга всякими непонятными выражениями, вроде таких: «мнимый альтруизм», «ваши автократические претензии», или даже «культ несостоятельной идеи». Саймон, несмотря на страх, увлекся этим разговором и нечаянно вылез из-за портьеры.

– Спарклз!

Мальчик остолбенел.

– Спарклз, вы прибыли! – повторил усатый человек – тот, кто тянул слова. – Не беспокойтесь, мы предупреждены.

Саймон все еще стоял как вкопанный. Лысый закатил глаза, подвигал треугольной челюстью и принялся нетерпеливо перекидывать свой инструмент из одной руки в другую.

– Что за ступор? – наконец поинтересовался он. – Не выношу тех, кто не знает, чего ему надо. А вы, Спарклз?

Говорил он все так же странно, будто его мучили желудочные боли – низко, глухо и не разжевывая окончания слов.

– Ну же, Спарклз, – дружелюбно добавил усатый, – мы собрались здесь ради вас.

Мальчик теперь неловко переминался с ноги на ногу.

– Простите, но кто вы? – спросил он.

– Шуткуете, да? Я с шутниками дел не вожу, – неодобрительно буркнул лысый и замахнулся инструментом.

– Подождите, Фред, – нахмурившись, проговорил усатый. – Кажется, он и впрямь не имеет представления о том, кто мы такие. Вы из какой Сферы? – обратился он к Саймону.

– С-сферы?

– Верно. Вы ведь рассчитывали занять здесь какое-нибудь место. Так из какой вы Сферы?

– Я...

– Они похожи на стратификатора, – прямо заявил Фред. – Все на бумаге важные персоны, а как дойдет до живой коммуникации, то и знать не знают ни людей, ни своего дела.

– Это правда? – Мужчина в коричневом костюме, кажется, очень обрадовался. – Тогда вы прибыли очень кстати. Я давно не привлекал таких работников – у нас ваша Сфера устроена немного иначе, понимаете ли. Но, уверяю вас, эта встреча принесет ценный опыт нам обоим!

– Извините, но я, наверное, не понимаю, – гнусаво пробормотал Саймон.

– Что же вы скромничаете, – запротестовал усатый. – Вы не хотите произвести приятное впечатление?

– Я... я лучше пойду... – пролепетал Саймон и выбежал из гостиной.

Он кинулся под одеяло и задрожал уже скорее от страха, чем от озноба.

Откуда взялись эти люди?

«...Устройство моего города...»

В книгах говорилось, что города умеют строить только на острове Америго.

«Вы из какой сферы?» – а такого не было и в книгах!

«Мы собрались здесь ради вас...»

«...Вы прибыли очень кстати».

Может быть, они хотели пройти в какое-то заведение и приняли апартамент семьи Спарклз за кабинет или что-то в этом духе, но отчего? Их апартаментарий совсем не был похож ни на какое заведение, и внутри гости не могли ошибиться – на двери висела табличка с выгравированной фамилией!

«Это уж слишком, – подумал мальчик. – Не может быть, чтобы столько взрослых не сообразили такой простой вещи».

И все-таки они узнали его, значит, они пришли именно к нему. Но откуда?

Не с палубы, не с Корабля!

Не с Корабля! Таких людей не было на Корабле! Но откуда же, если не с Корабля?

С неба? Выходит, это Создатели? Глупости! Создатели выглядели совершенно иначе. Уж во всяком случае не так, как обычные люди, это было бы просто бессмысленно! Учитель рассказывал о какой-то незримости, хотя для Саймона эта незримость была так же непонятна, как вездесущность... к тому же всех этих гостей было очень хорошо видно.

В конце концов ему надоело строить догадки, он успокоился и все же приподнял одеяло. Солнце еще заливало стены теплым пунцовым светом, а голоса уже не доносились из гостиной: таинственные гости его не дождались.

Через час там опять заговорили, но голоса принадлежали теперь господину и миссис Спарклз. Они не привели с собой никаких докторов. Они пока ни в чем не уверились, тем более что Саймон в этот вечер почувствовал себя несколько лучше.

– Мама, что значит «индивидуалист»? – спросил он за утренним кофе.

Миссис Спарклз сперва улыбнулась – по привычке, но потом ее заметно передернуло, хотя она умела скрывать подобные чувства. Альберт Спарклз невозмутимо смотрел в окно, помешивая ложечкой в пустой чашке. Фелиция растерянно молчала, но скоро о чем-то догадалась.

– Ты давал ему читать газету? Это ведь оттуда? А ну-ка, повтори, сынок... – ласково обратилась она к Саймону, украдкой подталкивая мужа в спину.

– Индивидуалист, – простодушно повторил Саймон, и на сей раз услышал и папа. Он тоже забеспокоился, хотя совсем уж паниковать не думал.

– Я и сам никогда этого не встречал, вернее сказать, не помню... – Он озадаченно почесал в своей плешивеющей макушке. – А вот что! Я вчерашний номер не брал. Может, там попалось?

– Ума палата! – не выдержала миссис Спарклз и понарошку замахнулась на проплешину. – Откуда бы он его взял, если у нас его нет?

– Друзья в Школе... сказали, – предположил господин Спарклз, слегка оробевший от такого поведения жены. Он тут же глотнул воздуху из чашки, – как обычно улыбнувшись с виноватым видом.

– Тебе смешно? – измученным голосом спросила миссис Спарклз. – Какие друзья? Твой сын был дома один! Он болен!

– Не торопись, – мягко ответил Альберт. – Может, оно не так серьезно. Со мной вот тоже бывало. Случалось, что... Да наверняка со всеми. И я иной раз такое мог наболтать... не нарочно. Может, это все пустяки, а? Может, порции надо увеличить чуть-чуть... благоразумие.

– Не понимаю, не понимаю, – забормотала взволнованная Фелиция, – это ведь бывает только у тех, кто не пьет благоразумие! А Саймон? Разве он может так? Саймон, милый, ты же не забыл выпить благоразумие?

Мальчик, разумеется, помотал головой – «нет, не забыл», хотя он и в этот раз ловко подсунул свой кофе рассеянному отцу.

– Ты же подала нам кофе, – пожал плечами Альберт. – А он, как видишь, уже все выпил. Что еще нужно?..

– Все-таки я должна пригласить доктора на выходной день.

– Согласно действующей редакции Свода законов для пассажиров любого возраста и положения разрешаются формальные вызовы служителей на дом, – уверенно ответил Альберт.

Фелиция неодобрительно покачала головой, и он, рассудив, что не может больше быть ей полезен, отвернулся к окну.

– К нам приходили гости, – задумчиво сказал Саймон. Он теперь тоже глядел в окно.

– Гости? У нас вчера не было гостей, – удивилась миссис Спарклз. – К папе заходил господин Гришэм, но он только передал кое-какие бумаги, и ты как раз...

– Они приходили днем, – продолжал мальчик. – Я думал, что я сплю, но я не спал, потому что я сидел и слушал, как они говорили.

Мама взяла его за подбородок.

– Сынок, у нас не было никаких гостей, – сказала она севшим от волнения голосом, и Саймон, глядя на нее, пришел в себя.

«Я что, уснул? – в ужасе подумал он. – С чего все началось? Я не помню...»

Саймону снова стало нехорошо, и, кое-как отбившись от расспросов, он отправился в свою комнату.

Апартамент вскоре опустел, но на палубу обрушился такой гулкий ливень, что заснуть Саймон не смог. Лежа на боку, он наблюдал за тем, как бесконечные потоки осаждают большое оконное стекло. «Что, если дождь не кончится и весь Корабль зальет водой? – думал он. – Создатели спасут нас? Или мы в конце концов пойдем на дно?» Капли разбивались о мостовую, приближая наступление злых вод Океана, а Саймон лежал в полузабытьи. Время от времени он чихал и, уронив после этого голову обратно на подушку, бесцельно таращился на дверцы книжного шкафчика. Он уже не мог повернуться – от этого начинало ныть все его больное тело.

Он не заметил, как окно погрузилось на глубину.

Из-за портьеры донеслась спокойная, протяжная речь – усатый. Второй говорил отрывисто и глухо; это был, очевидно, лысый.

В очередной раз подняв голову, Саймон навострил уши. Дождь, как ему показалось, все же прекратился, а голоса явно были чем-то удивлены и не замолкали теперь ни на секунду. Тогда мальчик собрался с мыслями и решил – несмотря ни на какую боль! – выяснить, кто эти люди и как – и откуда! – они попали на Корабль.

Шагнув в гостиную, он обнаружил, что с момента его вчерашнего побега не изменилось ровным счетом ничего! Сопроводители в синих и коричневых одеждах все так же скученно располагались на диванах, в креслах и просто на полу (как же могла миссис Спарклз целый день не замечать беспорядка, устроенного в гостиной?). Лысый в комбинезоне сидел в том же кресле у столика. Усатый мужчина все еще вальяжно прятал руки в недрах своего костюма, и его трость не сдвинулась с места ни на сантиметр.

– Куда это вы запропастились, Спарклз? – первым спросил он.

– Они шуткуют, – презрительно сказал лысый. – Предлагаю всем присутствующим разойтись. Пускай...

– Ну что вы, мистер Фатом, – перебил его мужчина в костюме. – Проявите же уважение к нашему гостю! Вы хотите, чтобы резиденты Океании-Б считали нас заносчивым, инертным, ни на что не годным руководством?

– Они имеют право думать о вас все, что только захотят, Раймонд, – фыркнул мистер Фатом. – Океания-Б вам не принадлежит.

– Это – вопрос времени и развития моего города, – улыбнулся мистер Раймонд и затем обратился к вошедшему: – Итак, мистер Спарклз, добро пожаловать в Океанию-А – величайшее из подводных поселений!

Саймон, который на все это время опять превратился в нерешительность, наконец подал голос.

– Мы под водой? – переспросил он, не веря своим ушам.

– Ну не над водой – это уж точно, – хохотнул Фред (однако Саймону показалось, что смех этот чем-то омрачен).

– Что с вами, Спарклз? – взволновался Раймонд. – Вы пострадали от чего-нибудь по дороге? Вы прибыли в Океанию-А из Океании-Б в междугороднем батискафе. Да у вас еще и вода стекает с носа! Неужто авария?..

Фред ничего к этому не добавил, но он порылся в карманах своего комбинезона, извлек оттуда синий носовой платок, скомкал и швырнул его Саймону. Мальчик поблагодарил.

– В любом случае – не стоит терять ни минуты, – вновь улыбнулся усатый. – Конечно, вы желаете посмотреть на Океанию-А – оценить, так скажем, будущую рабочую обстановку. Не станете возражать, если мы покинем «Уотерхоллс» прямо сейчас?

– «Уотерхоллс»?

– А вы не помните и вывески? Вы не могли ее не заметить при приближении!

Саймон растерялся и промолчал.

– Что ж, взглянем и на нее!

Раймонд поднял свою тросточку и указал ею на стеклянную дверь за сдвинутой портьерой.

«Как же так? – изумился про себя Саймон. – Там ведь нет никакой двери...»

И это было только начало!

Мистер Фатом и все, кроме Раймонда, скрылись за появившейся дверью. Мужчина в коричневом костюме задержался.

– Прежде всего следует представиться, – сказал он и протянул руку. – Я – Эдвин Раймонд, главный распорядитель города Океания-А и заведующий Сферами Образования. Теперь попрошу вас – не держите зла на второго распорядителя. Между нами есть разногласия, но вас они ни в коем случае не касаются... Так или иначе, экскурсию для вас проведем мы оба – но по отдельности.

Саймон пропустил почти все сказанное мимо ушей. Он с превеликим удивлением разглядывал то, что когда-то было его пижамой – необыкновенный бархатный костюм, какому позавидовали бы почтеннейшие участники праздничного парада! На нем теперь была синяя пелеринка с прямоугольным белым воротником, обшитым рюшами, тугой черный корсаж на шнуровке поверх белой рубашки и синие бриджи поверх привычных белых чулок, милейшие черные башмачки с открытым подъемом и синим бантом на лодыжке. Он вытягивал то одну, то другую руку, осматривая длинные сборчатые манжеты, потом снял с рыжей головы синюю бархатную шляпу, украшенную белой лентой, и принялся бестолково вертеть ее в руках. Видя такое замешательство, Эдвин Раймонд не стал дожидаться ответа на свой жест и вежливо кивнул.

– Надеюсь, на месте ваш энтузиазм не иссякнет, – добродушно прибавил он и направился к стеклянной двери.

Через эту дверь они должны были попасть в комнату Саймона, но разве могла теперь там быть комната Саймона?! Стекло, повсюду одно стекло – кое-где треснутое, немытое, оцарапанное... но все здание состояло из стекла! Здание ли? Апартаментарий? Нет! Их окружали изогнутые, полусводчатые стеклянные комнаты, и они располагались так необычно, что у Саймона помутнело в глазах и он едва не потерял равновесие. Он не понимал, где верх, а где низ, что на чем и что к чему; вполне возможно, они с Раймондом были притянуты к стене или подвешены к потолку... Но здесь не было ни привычного потолка, ни привычного пола.

Они попали внутрь огромного стеклянного шара!

От страха Саймону захотелось лечь на стеклянную плоскость под ногами и передвигаться только ползком. Но мистер Раймонд уверенно зашагал вдоль того, что в здании имело бы право называться кольцеобразным коридором или, скорее, галереей (но на самом деле было периферией верхнего сечения шара), затем свернул налево и вдруг начал медленно проваливаться в стекло по наклону. Саймон был вынужден догонять его; повернув за ним, он увидел огромную стеклянную лестницу, которой воспользовался главный распорядитель. Глянув отсюда вниз, он вскрикнул: внутри шара помещались десятки шаров, последовательно уменьшающихся в размере!

«Вот так сон!» – подумал потрясенный Саймон. Или же не сон?

Какой это сон мог превратить целый Корабль в стеклянный шар?

Лестница все же выглядела настоящей и довольно прочной. Отложив раздумья, Саймон взял себя в руки и скоро поравнялся с мистером Раймондом.

Они спускались по широким стеклянным ступенькам к самому центру гигантского шара, минуя кольцеобразные галереи (это была, в сущности, только одна, спиралевидная галерея) и комнаты – десятки комнат – на этажах-сечениях, похожие на бесформенные прозрачные шкатулки, полные сувениров и украшений. Многие комнаты были завешены разноцветными портьерами, на других же портьер не было, и стеклянные стены и двери показывали всякую интересную утварь. Вся внутренняя поверхность шара излучала мягкий свет круглых ламп, вставленных в стекло. А за этими лампами Саймон рассмотрел темно-синий цвет, охвативший собой все внешнее пространство, и если он не был небесами, – в чем Саймон не сомневался, – то он, очевидно, и вправду был водой!

– Это Океан? – вырвалось у него. – Мы – в Океане?

– Мы – в Океании-А, – подтвердил Раймонд.

Лестница закончилась, когда они достигли предпоследнего шара; на его единственном сечении заканчивалась также одна спираль удивительной галереи и начиналась другая, спускающаяся вниз. Последний шар находился между ними, прикрепленный на небольшой высоте к причальной раме, явно рассчитанной на два таких шара. Он был совсем невелик – около четырех метров в диаметре – и напичкан всякими механизмами так, что казалось – едва ли в него сможет влезть хотя бы один человек.

Раймонда, однако, вид этих механизмов ничуть не смутил. Он отворил стеклянную дверцу и жестом пригласил спутника внутрь. Разумеется, места было достаточно для обоих, да и, пожалуй, еще шести-семи сравнительно худотелых экскурсантов. И все же почти вся площадь шара была скрыта под трубами, баллонами и клапанами, металлическими коробками и проводами, шестернями, пружинами и маховиками, указателями, лампами, экранами и другими странными предметами. Среди них было втиснуто круглое окошко – иллюминатор, а под сечением Саймон увидел самую настоящую водную пучину и тут же попятился обратно к дверце, чуть-чуть не уронив с головы синюю шляпку. Эдвин Раймонд, не выдержав, улыбнулся.

– С вами определенно что-то не так после междугороднего переплытия, – заметил он. – Должно быть, вы не можете привыкнуть к воздуху Океании-А?

Саймон не ответил, он завороженно глядел вниз, в бездонную синюю глубь, кругом которой зыбились размытые контуры стеклянных стен и перегородок. Главный распорядитель пожал плечами и потянул на себя какой-то рычаг. Шар медленно отделился от рамы, под ним раздвинулись стеклянные створки, и он начал опускаться одновременно с уровнем воды в наклонной шахте. Под стеклянным полом раскатилось множество пузырьков, заслонившее обзор, и Саймон перевел взгляд на шумно заработавшие механизмы. Отойдя на шаг в сторону от Раймонда, он увидел над доской управления большую табличку с надписью «ПРИМИТЕ БЕЗОПАСНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ И ОЖИДАЙТЕ ОТБЫТИЯ». Тут он заметил, что распорядитель держится за поручень, выдавшийся из какого-то ящика. Саймон решил, что безопаснее всего будет следовать этому примеру, но поручень находился на недосягаемой для него высоте. Стоило только это понять, как позади раздался негромкий щелчок и вывалился другой поручень, едва не стукнувший его по затылку. Саймон схватился за него, и сию же секунду стекло под ногами начало дрожать, изгибаться и принимать разные неустойчивые формы; скорость спуска воды значительно увеличилась.

– Батискаф! покидает! «Уотерхоллс»! господин главный распорядитель, – сказал кто-то над головой таким голосом, что Саймон сразу вспомнил дребезжащие реплики мисс Бриан. «Господин? – подумал он. – Все-таки он – Господин? Или...»

У Саймона что-то щемило внутренности, но он держался твердо. В тряске ему удалось даже выловить из кармана бриджей платочек мистера Фатома и прижать его к ноздрям. Стеклянные стены в иллюминаторе исчезли, шар погрузился в воду и теперь, не переставая шуметь, завертелся вокруг своей оси с неопределенной скоростью. Если бы все было спокойно, Саймон попытался бы разглядеть в круглом окошке обещанные взрослыми вечные муки, но он не мог выпустить поручень, и некоторое время даже говорить было ужасно трудно, – так что он решил пока не расспрашивать мистера Раймонда обо всем необыкновенном происшествии.

Несколько секунд спустя вращение все же замедлилось и можно было смотреть в иллюминатор. В Океане было почти темно, но мимо глаз раз за разом проплывала вдалеке та самая вывеска – огромные вертикально соединенные буквы «У-О-Т-Е-Р-Х-О-Л-Л-С», горящие ярким синим светом... и словно по волшебству скользящие по меридиану прозрачного шара вверх и вниз! Наверняка и в это был вовлечен какой-нибудь механизм, но рассмотреть его из водной глубины не представлялось возможным.

– Замечательная работа, – не оборачиваясь, громко изрек Эдвин Раймонд. – Избавители потрудились на славу.

– Кто такие избавители? – выдавил Саймон.

Главный распорядитель в ответ трижды кашлянул, давая понять, что шутки здесь неуместны. Саймон, который, как ни странно, вспомнил этот жест из своего сна, допытываться не стал. В иллюминаторе между тем появился новый гигантский шар, – вернее, его нижняя часть, в которой открывался новый шлюз для маленьких самоходных сфер.

– Батискаф! прибывает! в Сферу Искусства А! – подтвердил неприятный голос над головой.

Сфера Искусства – вероятно, не единственная в своем роде – сияла таким несметным числом цветов и оттенков, которое было просто поразительно для непривычного глаза жителя Корабля – даже того, кто видел Кораблеатр. Цветные предметы за стеклянными стенами отличались от убранства комнат «Уотерхоллс»; как будто все они были сделаны из стекла, и среди них, кажется, не повторялась ни одна форма, несмотря на то что количество их не укладывалось в сознании.

– Было бы неправильно, – заявил мистер Раймонд, – начать ваше знакомство с моим городом не с этой Сферы. Ваши старые друзья мечтают о том, чтобы увидеть ее хотя бы однажды в жизни, но не всем, как вы понимаете, удается. Вам стоит поблагодарить меня, мистер Спарклз.

– Спасибо, – покорно сказал Саймон. Батискаф зашел в шахту, и он уже очарованно наблюдал за пузырьками в иллюминаторе.

Когда они поднялись к центру Сферы Искусства А, второй батискаф исчез в собственной шахте шлюза – без явного участия в этом людей.

– И здесь я не заметил вывески, – первым делом признался Саймон, выйдя из батискафа на сечение центрального шара.

– Искусство определяет себя само, – покровительственно ответил мистер Раймонд. – Вы не увидите здесь ни вывесок, ни надписей.

Саймон недоуменно промолчал: когда об «искусстве» говорили на Корабле, то имели в виду комедии Юджина Ховарда, представления с дымом и юмор от Создателей на экране Кораблеатра. У обитателей Океана, видно, было свое понимание искусства. Начиналось оно с причальной рамы, к которой присовокупилась сфера батискафа: рама была со всех сторон увешана небольшими стеклянными шарами, наполненными шестеренками, пружинами и прочими деталями, какие имелись в самом батискафе. Эти шарики были похожи на его сувенирные копии. Саймон показал пальцем вверх:

– Это игрушки? Или сувениры?

– Ни то ни другое, – снисходительно улыбнулся мистер Раймонд. – Это – первый экспонат.

– Что?

– Экспонат. Иначе говоря, выставленный в этой Сфере предмет искусства.

– Шары?

– Вы видите только шары, мистер Спарклз?

Саймон покраснел.

– Я понимаю, что это батискафы, – пробормотал он.

– Не просто батискафы! – воскликнул главный распорядитель. – Вы должны видеть в них кое-что еще!

Саймон снова поднял глаза кверху.

– Кажется, все вместе они походят на люстру, – задумчиво сказал он. – У нас на Корабле... – И осекся.

– Люстра?

Мистер Раймонд покачал головой. Он был настолько обескуражен, что оставил без внимания последние слова экскурсанта.

– Что ж, просмотрим другие экспонаты, – произнес он наконец и решительно стукнул тростью о сечение.

Стеклянный свод над здешней парадной лестницей по всей своей длине был разрисован неправильными, своеобразными фигурами, которые нельзя было связать ни с одной существующей вещью, и странными, неописуемыми узорами без всякой закономерности. Каждый шаг наверх был достоин навечного сохранения в памяти человека. Саймон не видел среди этих рисунков того, что он видел среди звезд, того, что уже принадлежало чьей-нибудь задумке... но им, похоже, не нужны были привычные значения и очертания, они сами зарождали какой-то особый смысл, не известный ни ему, ни их создателям, ни даже, может быть, бескрайнему Океану; может, смыслов было целое множество, столько же, сколько и красок; а может, их не было вовсе, хотя Саймону не нравилась такая догадка и он старался думать об этом поменьше.

Раймонд пропускал выходы с парадной лестницы, пока они с Саймоном не добрались до верхнего сечения самого большого шара.

– Мы посетим только первую субсферу, – пояснил он. – Для остальных у нас, увы, не хватит времени. Но вы непременно побываете там позднее...

Преодолев последнюю стеклянную ступень, они повернули направо и занялись исследованием сечений. Здесь уже появилось немалое число мужчин и женщин в желтых, бирюзовых, лиловых костюмах самых различных фасонов. «Есть ли у них какой-нибудь Праздник? – подумал тут Саймон. – Как же они выглядят в праздники?» Удивительно, но вся местная палитра нисколько не раздражала глаз, напротив, от нее становилось приятно и светло, несмотря на близость сумрачного Океана, и внутренность шара – а вернее сказать, субсферы – обретала благодаря ей весьма гостеприимный вид. Люди говорили не повышая голоса, и медленный стук каблуков по стеклу почти не действовал на слух.

Экспонаты со стороны Океана были вставлены в прозрачно-сияющую стену шара. Экспонаты со стороны второй субсферы красовались на полочках из тончайшего стекла.

– Стекло не ломается? – спросил Саймон.

– Внутри Сферы Искусства А – только стекло Избавителей, а лучшей гарантии нельзя себе и представить, – не без гордости в тоне поведал ему главный распорядитель. Саймон пожал плечами.

Неспешными шагами они оба передвигались вдоль кольца сечения. Мистер Раймонд перехватывал свою трость посередке, указывал ею на экспонаты и давал краткие объяснения для экскурсанта.

– Прямо над нами закреплены многочисленные фигуры океанских животных и растений, выполненные из свинцового и калиевого стекла выдувным способом, разработанным Избавителями. Нам известны далеко не все виды подводных организмов, поэтому большинство фигур, которые вы найдете здесь – произведение вымысла... чем, собственно, и является в той или иной мере любой предмет искусства. Обратите внимание на сторону океана: живописные миниатюры, отражающие знаменитые легенды Океании-А, а также резные гравюры, передающие взгляды мастеров на будущее города. Кто-то из них считает, что нашим новым источником энергии станет подводный вулкан. Как демонстрирует следующая работа, мы скоро будем поглощены огромной акулой! Кое-кто должен был изрядно наглотаться стеклянной пыли! Но все же это – искусство, и разве не для того Избавители нашли нам этот приют, чтобы мы могли свободно мыслить и производить вымысел?..

– А это кто? – полюбопытствовал Саймон, замерев перед одной из полочек с разноцветными фигурками людей.

– Избавители, – прямо ответил Раймонд. – И в то же время не они. Мы не знаем, как они выглядели на самом деле, и отдаем себе в этом отчет. Однако наши мастера наделили их множеством лиц, так что подобных экспонатов в этой Сфере предостаточно. Это одна из наиболее интересных тем.

– Избавители – это кто-то вроде Создателей? – уточнил наконец Саймон.

Мистер Раймонд неопределенно хмыкнул и вдруг улыбнулся.

– Странно, что вам пришло на ум именно такое слово, – сказал он. – В строгом смысле они ничего не создали. Создание – это по части уважаемого мистера Фатома, он умеет создавать видимость упорной работы.

– А что они сделали?

– Вы еще притворяетесь, мистер Спарклз? Они спасли нас!

– От чего спасли?

– От неизвестности, – жестким голосом ответил главный распорядитель, и экскурсия продолжилась.

От верхнего к нижнему сечению они добирались по узким винтовым лестницам, пронизывающим субсферу несколькими невидимыми вертикалями. Все «этажи» были буквально усыпаны стеклянными вымыслами и разного рода изображениями на фоне Океана. Мальчик спросил – почему вблизи Сферы не показывается никто из живых существ, и мистер Раймонд объяснил это так:

– Предполагается, что обитатели глубин покинули город из-за производимого здесь шума, нарушающего порядок их жизни. Для их исследования мы отправляем батискафы за пределы городов Океании. За исследование отвечает заведующий Сферой Лабораторий, то есть второй распорядитель.

– Что это значит – исследование?

– То же, что вы делаете с детьми, господин стратификатор, – хихикнул Раймонд. – К слову – нам пора в Сферу Образования А.

К сечениям ниже центра парадная лестница не подходила – все ее пространство было занято широкой наклонной шахтой, заполненной водой. Мистер Раймонд и Саймон поднялись обратно к причалу по спиралевидной галерее, которая была украшена так же, как свод лестницы (если сравнение бесподобных картин можно считать уместным). Но распорядитель не давал экскурсанту отвлечься – он теперь вел себя так, словно времени у них не было вовсе. Саймон не возражал. Ему обещали, что он вернется сюда еще, а обещания его нового знакомого казались не в пример основательными.

Спуск в Океан свершился без особых приключений. Саймон, уже приноровившийся к слабому свету и поведению батискафа, наблюдал в иллюминатор местные растения – разнообразные, высокие и низкорослые, устойчивые и разостлавшиеся на пологих камнях, пестрые и совсем бесцветные, как стекло. Океанская трава покрывала дно столь причудливым узором, что можно было принять ее за большой, неправильный, необыкновенный предмет искусства, созданный рукой человека. В отдалении возвышались неровные гребни мощных скал, из-за которых подводный мир казался похожим на островную долину с книжной иллюстрации. Но ни одну иллюстрацию нельзя было сравнить с этой картиной, и Саймон теперь понимал, что этот мир – гораздо интереснее и увлекательнее Корабля! Иногда он все же отводил взгляд, опять испытывая необъяснимую неловкость и вместе с этим тревогу, как будто во всем, что случилось здесь, была его вина и страшная кара таилась где-то рядом, вот-вот должна была настигнуть его и навеки превратить его в бескрайнее зло... Но, поднимая глаза, он видел только Океан – незнакомый, но совершенно беззлобный! Он заметил в иллюминаторе и второй батискаф – тот возвращался в Сферу Искусства А, и в нем уже находились резиденты в синих и коричневых костюмах, судя по всему, тоже решившие устроить себе экскурсию. Батискаф мистера Раймонда, подчинившись механическому приказу рычага, направился в другую сторону.

Новое переплытие занимало несколько больше времени, и распорядитель этим воспользовался.

– Вы, должно быть, взволнованы? – спросил он, сам исполненный нетерпения.

– Да, наверное, – согласился Саймон. – Я...

– То, что вы скоро увидите – плод моей личной инициативы, – перебил его Раймонд. – В прежние времена все происходило совсем по-другому. Я сам воспитывался в гораздо менее приятных условиях.

Он снова отвернулся, словно эти воспоминания вызывали у него те чувства, показывать которые он не мог, и крепко сжал поручень.

– Нас принуждали, – сказал он, – тесниться в одном секторе, пока персонал Сферы забирал себе целые сечения. Наверняка вы, господин стратификатор, имеете хоть приблизительное представление о том, каково это – оставаться бесправной, беспомощной частью одного бездарно устроенного механизма! Я не слышал в этой тесноте собственных мыслей! Я не мог свободно вздохнуть! Я даже не мог выйти без спроса – какое унижение! А эти образователи! Самовлюбленные, самодовольные мягкотелые! Нам говорили: «Все для развития». Что для них было развитием? Они умели только вариться в своей же испарине! Стремились затащить в это варево каждого неповинного индивида! Разве такое поведение достойно Избавления, господин стратификатор? Разве оно его достойно?

– Нет, – ответил Саймон; он чувствовал, что от него ждут именно такого ответа. Но Эдвин Раймонд, кажется, не расслышал и его тоже. Он продолжал:

– Города Океании не заслуживают быть единственным пристанищем человеческого рода, пока ими правит удушливая толпа. Человек никогда не станет полноценным хозяином водного мира, если не отделается от дурного влияния общих знаменателей... Имеет ли смысл Избавление, когда мы, избавленные, остаемся на одном месте, как эти растения, которые вы можете увидеть в иллюминатор? У них, безусловно, мощные, прекрасные стебли, и они во многом нас превосходят – прежде всего в жизненной силе, – но человек способен уйти дальше! Человек не может превратиться в статичный экспонат, он сам должен создавать эти экспонаты! И я столько ждал, прежде чем найти возможность привести все в порядок. – Он оглянулся на Саймона – на лице его появилась сдержанная улыбка. – Я не упустил ее.

– Батискаф! прибывает! в Сферу Образования А!

Это опять вмешался механический голос наверху. Тогда мистер Раймонд поправил свой полосатый галстук – представьте себе, у него был такой же галстук, как дома у Саймона! – и вдохнул полной грудью.

Внутри Сферы Образования А не было других шаров, и Саймон и мистер Раймонд, прибыв к причалу, очутились вовсе не в центре, а в самом ее низу. Однако и здесь был выбор между парадной лестницей и галереей; при этом галерея была строго цилиндрической, огорожена стеклянными перилами, а сечения имели обычную кольцевую форму, – и на первый взгляд шар пустовал сверху донизу. У Саймона вновь закружилась голова. Насколько же он был высок! Казалось, в эту Сферу могло вместиться целое небо со всеми облаками и светилами, и, судя по тому, какими умениями овладел этот подводный город, эти люди могли бы справиться и с такой задачей! А Океан был поистине велик, если он свободно вмещал такие дома!

– Мистер Раймонд, – произнес мальчик вслух. – Мистер Раймонд, эти шары придумали Избавители?

Главный распорядитель даже не стал отпускать колкости – до того он был поражен сам.

– Разумеется, – прошептал он. – Их могли построить только люди, которые нас спасли.

Его шепот отдавался эхом во всей Сфере, но он не был единственным звуком внутри нее. С некоторой высоты доносилось мерное пение клавиш какого-то незнакомого Саймону инструмента.

– Что это?

– Это – музыка, – ответил Раймонд. – Похоже, сочинение одного из детей.

– Детей?

– Конечно, это же Сфера Образования! Вы настолько впечатлены, что не сознаете, где находитесь? Идемте, вам нужно взглянуть на них с удобного места.

Взвиваясь к вершине Сферы, галерея миновала комнаты, которые, очевидно, и назывались секторами, и Саймон заглядывал в каждую из них. Здесь, как и в «Уотерхоллс», многие секторы занавесили портьерами, но кое-какие из них оставались открытыми. За каждой стеклянной дверью в дальней части сектора стояла книжная полка, занимающая всю... стену от сечения до наклонного... потолка, около этой полки стоял стол со всякими принадлежностями, а на полу был разостлан мягкий ковер, и на нем, в свете круглой лампы, сидел ребенок – один ребенок. Дети читали, рисовали, писали, играли в какие-то одиночные игры, мастерили различные штучки, некоторые просто сидели не шевелясь и разговаривали сами с собой, – правда, голоса заглушало стекло. Кто-то громко пел – но эти секторы были закрыты портьерами. Звуки игры на клавишном инструменте слышались из-за одной из приоткрытых дверей, однако и тут стекло было занавешено.

Чем выше поднимались «стратификатор» и распорядитель, тем взрослее становились дети. Под конец они уже выглядели значительно старше Саймона. Юноши и девушки оборачивались на посетителей, кое-кто улыбался, иные хмурились или вовсе не меняли выражения лица, но все они мгновение спустя возвращались к своим любимым занятиям. Саймон не встречал таких манер на Корабле.

– Почему они с вами не здороваются? – спросил он у распорядителя.

Мистер Раймонд хмыкнул.

– Вот, значит, как обстоят дела у вас дома, – сердито сказал он. – Нет, они не обязаны приветствовать меня в механическом порядке. Если кто-то из них желает выказать мне свою благодарность или поделиться мнением, то подходит ко мне сознательно. Условности, мораль, неоправданные страхи, вина перед кем бы то ни было – не должны ограничивать движение индивида.

Они вышли на верхний виток галереи. Мистер Раймонд, перехватив свою трость, облокотился двумя руками о стеклянные перила, окольцовывающие пустое пространство шара, и поставил ногу на основание стеклянной балюстрады. Саймон хотел сделать так же, но побоялся упасть и лишь осторожно тронул перила одной рукой.

– Теперь все видно просто замечательно, – с придыханием проговорил заведующий Сферой. – Вы уже оценили мою задумку, мистер Спарклз?

Саймон все еще не понимал.

– У нас ведь уже нет таких работников, как вы, Спарклз, – сказал мистер Раймонд. – Невелика потребность. Как видите – в моих Сферах нет и никогда не будет никакой толпы. Дети здесь сами решают, что, как и когда они будут делать – и какую пользу начнут приносить в конечном счете. Здесь нет никакого принуждения – я сумел этого достичь. Они могут сами обустраивать свои секторы, кроме того, им позволено скрываться от наших с вами глаз и даже самостоятельно отключать освещение.

Где-то внизу в подтверждение его слов погасла одна из круглых ламп. Музыка смолкла.

– Разве им не скучно сидеть в одиночестве? – спросил Саймон, высматривая мелкие силуэты детей по всей колоссальной внутренности шара.

– Никто не запрещает им выходить, – со смешком пояснил Эдвин Раймонд. – И встречаться друг с другом никому не возбраняется. Хотя большую часть времени они проводят в одиночестве, вы правы, и это лишь способствует их развитию.

– Но вы все равно держите их здесь!

– Ни в коем случае. Они могут отправиться туда, куда пожелают.

– И наверх тоже?

– Что вы имеете в виду?

– Мистер Раймонд... вы знаете, что есть наверху? – хитро спросил мальчик.

– Руководство? – попробовал угадать заведующий. – Забавно.

– Не угадали, – помотал головой «стратификатор». – Наверху – Корабль!

Раймонд теперь никак не мог пропустить это мимо ушей. Он повернулся, звонко брякнув тростью о стеклянную балясину, и озадаченно уставился на него.

– Корабль? – переспросил он. – Как вам могла прийти в голову столь сумасбродная идея?

Саймон пожал плечами.

– Это придумал не я, – сказал он. – Его сотворили Создатели.

– Создатели? Так вы имеете в виду не Избавителей?

– Я даже не знаю, кто такие эти Избавители, – признался Саймон.

Раймонд встревожился; его удовлетворенности и восхищения Сферой как не бывало.

– Что же с вами стряслось, Спарклз? – забормотал он. – Вы точно не ударились обо что-нибудь в батискафе?

Мальчик беззлобно рассмеялся.

– Вам необходимо развеяться, – заключил мистер Раймонд. – Мы отправляемся в Сферу Игры А!

– Сферу Игры? А что там? Игрушки? Или еще какие-нибудь экспонаты?

– Как, в Океании-Б до сих пор нет такой Сферы? – изумился Раймонд. – Невероятно! Нет, однажды я возьму ее под свой контроль, и все изменится, запомните мои слова, все изменится к лучшему!

Уже на ходу он пробормотал еще что-то себе под нос, тщательно взвешивая свои планы относительно «переустройства подводной агломерации». Пока они спускались по большой лестнице, Саймон немного от него отстал – во-первых, он продолжал с интересом рассматривать стеклянные комнатки, а во-вторых, он раздумывал над тем, как можно подойти к мистеру Раймонду с серьезным разговором о Корабле.

Его осенило, когда батискаф уже оказался в необозримой синей глубине.

– Как вы думаете, мистер Раймонд, – начал он, – Океан – бесконечен?

– Смотря зачем вам нужно это знать, – усмехнулся распорядитель. – Если вы беспокоитесь о том, что мы израсходуем весь его кислород или разрушим все животные местообитания, то ваши беспокойства напрасны, я уверяю вас.

Саймон опять задумался.

– Кстати, исследования этого участка почти завершены, – заметил Раймонд. – Рано или поздно Сферы придется перемещать.

– А это возможно?

– О да! Предусмотрительность Избавителей поражает, не правда ли? Вы молоды и, скорее всего, не помните последнего перемещения. Это было захватывающе! Я наблюдал за ним из личного батискафа. Большинство их привязаны к сети шлюзов, но мой аппарат, как и те, что переданы в пользование лабораториям, обладает особой функциональностью, в частности имеет ручное управление... Так вот, это выглядит великолепно! Сферы приводят в порядок, стекло сверкает чистотой, и внутренняя архитектура представляется взору наблюдателя во всем своем фигурном изяществе! А затем они трогаются с места, словно величайшие организмы, и плывут друг за другом неизмеримой цепью, чуть-чуть не касаясь дна. Человек напоминает о себе, и как напоминает! Ничего более грандиозного и... грациозного, чем эта вереница, здесь не увидеть...

Саймон не осмеливался прервать его, но мистер Раймонд внезапно сам замолчал и с недоумением взглянул на собеседника.

– Но сдается мне, ваш индивидуальный интерес захватывает нечто иное.

Саймон на всякий случай кивнул.

– Что ж, объясните, пока у нас еще есть время!

– Океан не бесконечен, – сказал Саймон, перебирая в уме слова учителя, – потому что над ним – небо, небесные светила и берега острова... А еще над ним летит Корабль, как я вам уже говорил!

И тут мистер Раймонд расхохотался так, что даже заглушил механизмы батискафа.

– Да уж, с Фредом вы наверняка споетесь!

– Фред – это мистер Фатом? – осторожно спросил мальчик.

– Точно! Только он верит в то, что на поверхности что-то есть! В том числе и... хи-хи... – У него прямо потекли слезы от смеха, и он вынул из кармана пиджака собственный платок, а когда вытер глаза, добавил: – В том числе и корабли... Ох!

– А вы не верите? – уточнил Саймон, хотя ответ был ясен и без уточнения.

Эдвин Раймонд перестал плакать, убрал платок и наконец успокоился. Теперь он был расположен говорить серьезно.

– Невозможно сомневаться в том, что у Избавителей были веские причины строить города Океании там, где те находятся и поныне. Пусть многие наши философы и фантасты утверждают обратное. С их трудами вы, между прочим, ознакомитесь в Сфере Искусства Б – после того как мы решим, чем вы можете быть полезны Океании-А... Но не обольщайтесь, и те и другие только задурят вам голову, – недовольно отметил он.

– Но что-то ведь должно быть наверху!

– Там ничего нет, – отрезал Раймонд. – Во всяком случае, ничего пригодного для жизни человека.

– Почему вы в этом так уверены? – не унимался мальчик.

– Потому что нас от этого избавили, – ответил главный распорядитель. – Вот и все, что я могу вам сказать. Научного объяснения вы не дождетесь. Заведующий Сферой Лабораторий послал наверх не одну экспедицию в управляемых батискафах, но никто не вернулся. Мистер Фатом настолько увлечен старинными легендами о верхней земле, что не считает предосудительным отправлять многих людей на неминуемую гибель.

– Вы думаете, они умерли?

– А что я должен думать? Весьма вероятно, человеку нечем дышать над водой, нельзя передвигаться или перенести верхнее давление, а может, все это сразу. Может, наверху обосновался некто более совершенный, чем мы, и исследователей там попросту не ждали. Так или иначе, если бы они были живы и что-то обнаружили, они бы возвратились в Океанию-А – так было условлено с каждой экспедицией.

Батискаф набрал небольшую высоту: они уже были внутри Сферы Игры А, которую Саймон за этим разговором не успел поймать в иллюминаторе.

– Что, если они просто не смогли вернуться, – не сдавался он, – и ждут, что вы поплывете за ними... Вы ведь можете переместить ваши Сферы наверх?

– Знаете что, Спарклз, – кисло сказал мистер Раймонд, – вы обращайтесь с такими рассуждениями к Фатому. Я договорюсь, чтобы он показал вам свои лаборатории. Вероятно, там вы и найдете себе место, если Фред не... А вот и он!

Сфера Игры А также казалась совершенно полой, но в ней было целых шесть огромных сечений, и они располагались не друг над другом, а образовывая внутри шара куб, несколько похожий на апартаментарий – без апартаментов, без коридоров и без лестницы. Сечения (или, как их можно здесь назвать, грани куба) были покрыты зеленым ковром, напоминающим берег Парка; правда, трава была коротка и ухолена, и в ней не виднелось ни одной песчинки. Чтобы не испортить эту роскошь, Саймон остановился, приставил ноги в башмачках друг к другу и прижал руки к груди, стараясь занимать как можно меньше места.

Мистер Раймонд тем временем сделал то, что очень удивило и слегка напугало «стратификатора» – он отыскал где-то у причала крохотную кнопочку, коснулся ее и заговорил как бы в никуда:

– Добрый вечер, господин направляющий!

И неизвестно откуда прогремело в ответ – на всю Сферу:

– Добрый вечер, господин главный распорядитель! Присоединяйтесь к игре!

Казалось, говорит сам стеклянный шар. Но Саймон все-таки решил, что это проделки очередного механизма, и обвел глазами Сферу Игры А. На каждом из шести сечений был нарисован большой белый прямоугольник, для чего-то разделенный белой линией пополам, и имелся оборудованный причал – по-видимому, батискафы могли заходить в этот куб с любой его грани. Лампы также были размещены прямо в траве и озаряли пространство куба очень приятным для глаз синим светом.

– Благодаря исследованиям мистера Фатома нам удается культивировать и модифицировать растительность этого участка внутри некоторых Сфер, – пояснил мистер Раймонд, не дожидаясь расспросов.

Нижнее сечение было заполнено людьми, в которых Саймона удивило все. Во-первых, они были очень странно и легко одеты: рубашки с укороченными по локоть рукавами, детские шортики, на ногах – необычная обувь, не похожая ни на башмаки, ни на туфли, гибкая и с обоих концов закругленная. Во-вторых, примерно два десятка человек, одетые в два разных цвета, носились вдоль и поперек белого прямоугольника на траве – в погоне за каким-то упругим шарообразным предметом; тот отскакивал от их ног, взлетал высоко в воздух, и тогда они нарочно били его головами! В-третьих, остальные резиденты даже не пытались их образумить или же помочь им с этой странной дележкой, они, наоборот, расселись на длинных скамьях, установленных по трем сторонам зеленой грани, и галдели, как ополоумевшие дети.

Саймон выпучил глаза.

– Они что, не могут решить, кому достанется этот прыгучий шарик?

– Это – мяч, игровой снаряд, – объяснил мистер Раймонд. – И они вовсе не намерены его присвоить. Видите эти две вертикальные рамы с сеткой – ближнюю к нам и дальнюю? Игроки стремятся загнать мяч в ворота команды соперника.

– Зачем?

– Чтобы получить за это одно очко.

– Зачем?

– Чтобы опередить команду соперника.

– Зачем?

– Знаете что, вы удивительно непробиваемы даже для резидента Океании-Б, – проворчал Раймонд. – Как бы не пришлось теперь ставить вас на ворота.

Он подошел к боковому сечению и открыл какую-то маленькую дверцу в травяном покрове.

– Переодевайтесь, – велел он и швырнул Саймону сверток с игровой экипировкой. Тот попытался возразить.

– Никаких возражений! – покачал головой распорядитель. – Вы как гость обязаны поучаствовать в матче. Правила достаточно просты, – продолжил он, сбрасывая коричнево-кремовый пиджак. – Игра начинается от центра...

Он быстренько изложил Саймону основные правила игры в мяч, помог ему развязать шнурки на корсаже и, прежде чем мальчик успел опомниться, выволок его на размеченную площадку. Проходящая там игра мгновенно остановилась, несколько человек из той и другой команды вышли поприветствовать Эдвина Раймонда. Мистер Фатом, который охранял дальнюю рамку от пущенных в нее мячей, остался стоять на месте – может, он еще сердился на главного распорядителя, а может, он просто был всецело сосредоточен на защите своих ворот.

Не прошло и минуты, как мистер Спарклз и мистер Раймонд оказались вовлечены в игру! Первое время Саймон, конечно, выпадал из общего ритма и не очень понимал, чего от него хотят, но потом наловчился и начал выделывать с мячом такие замысловатые штуки, что из станов обеих команд раздались одобрительные выкрики, а капитан его команды Фред Фатом, улучив момент, похлопал его по плечу вратарской перчаткой. Существенно уступая другим игрокам ростом, мальчик с легкостью уходил из-под их опеки, шустро сновал между ними, словно прилепив мяч к ноге, и помогал своей команде прошивать защиту соперника мастерскими стежками. Иной раз он пробовал ударить по воротам сам, и, представьте себе, однажды ему удалось заработать одно очко! Тут он – уф! – понял то, чего не сумел разъяснить ему главный распорядитель: он испытал от этого происшествия такой восторг, как если бы написал удачный рассказ, в котором сохранил не менее удачный сон! Если бы он мог... уф! он бы выставил это мгновение своей жизни на стеклянную полочку и назвал его предметом искусства! Интересно, имеют ли его рассказы право называться... уф! экспонатами и быть выставлены в Сферах Океании-А? Он обязательно спросит об этом Эдвина Раймонда, уф-уф-уф!

Он вполне был способен забить в чужие ворота еще несколько мячей, но вмешалось одно обстоятельство: Саймон совсем не привык к такой беготне и, как уже можно догадаться, очень быстро устал. Он теперь преследовал не мяч, а мистера Раймонда, который играл против него. Но тот был слишком погружен в действие и только отмахивался от всяких разговоров. Когда же Саймон в конце концов смог до него докричаться, тот уже сам зачем-то покинул площадку и направился к одной из скамей. Выслушав Саймона, он сделал знак в сторону противоположной скамьи, и оттуда на площадку выступил новый игрок, который недвусмысленным жестом показал мальчику, что тот может быть свободен.

Совершенно счастливый Саймон подбежал к скамье и без сил опустился на мягкую траву. «Почему я так счастлив? – недоумевал он про себя. – Я же болен!» Но тут он вспомнил, что с самого начала необыкновенной – как это слово? – экскурсии чувствовал себя просто прекрасно! И эта усталость от игры ничуть не омрачила ему настроение, а только напротив!..

– Вы не слишком выносливы, Спарклз, – беззастенчиво заявил Раймонд, вытирая платочком лоб. – Хотя, должен признать, вы показываете отличную технику. Вы точно играли в мяч впервые?

– Да, здесь в первый раз, – выдохнул Саймон. – Но мне понравилось! Было бы здорово, если бы на Корабле...

– Об этом поговорим завтра утром, – заверил его Раймонд. – Сейчас – в «Уотерхоллс». Я вижу, вам нужно отдохнуть и выспаться.

– А как вы узнаете, когда наступает утро, а когда вечер? – спросил Саймон. – Отсюда же не видно, где солнце.

– Солнце? Это существо из легенд, которые исследовал Фред? – небрежно, стремясь скрыть свое удивление, переспросил Раймонд. – Не думал, что в Океании-Б подобные вещи так популярны. Нет, мы же отключаем свет в назначенное время, в соответствии с ритмами организма. Они ведь давно изучены.

– Смена площадки через десять минут, – объявил громовой голос направляющего.

– Это означает, что Сферу будут поворачивать, – сказал мистер Раймонд. – Пора переодеваться.

Люди в короткой одежде, желающие продолжить игру, вскоре спрятались за многочисленными дверями одной из боковых граней; эти двери были почти незаметны в траве.

На пути обратно в «Уотерхоллс» Саймон опять почувствовал недомогание. Он подумал, что это все из-за напряженной игры, и мистеру Раймонду говорить не стал – чтобы тот не решил, будто Саймон совсем невыносливый.

– Мирная борьба за первенство выполняет куда более важную задачу, чем может показаться, – заметил мистер Раймонд. – Так мы подавляем свою прирожденную склонность к взаимному уничтожению. Точнее говоря, трансформируем ее в игру. Это может вас удивить, но человек – существо по определению злое; во всяком случае, он исполнен того, что мы называем злом, об этом убедительно заявляют разные исследования, да и к тому же это бывает видно невооруженным взглядом. Нас питает чувство превосходства, мистер Спарклз, и тут ничего не попишешь. В то же время человек как индивид способен изменять как свое окружение, так и самого себя, и в конце концов он сам за это ответственен. К счастью, мы находимся на том уровне, при котором ответственность признается. Я могу с гордостью сказать, что изобретение игры достойно Избавителей, хотя мы и не совсем уверены в его авторстве.

Саймон почти не слушал. Вглядываясь в глубины Океана, на дне которого так и не нашлось ни одной вечной муки, он размышлял о том, что завтра ему предстоит побывать в лабораториях лысого мистера Фатома; от этого ему сделалось немного лучше. Он очень хотел поговорить с Фредом... но что он должен был ему сказать? Стоило ли ободрить его или, наоборот, пристыдить за его безрассудство? Нет, нельзя было его стыдить. Когда стыдили самого Саймона, у него пропадало всякое желание продолжать начатое. И хотя его начинания были ничтожны в сравнении с великим замыслом Фреда Фатома, Саймон понимал, что после стольких неудач и малейший упрек от него способен заставить второго распорядителя во всем разочароваться. А ведь эти люди должны были увидеть небо! Насколько вольнее жилось бы им на поверхности! Как интересно было бы вести там исследования! И еще Саймону так не терпелось выяснить, что стало с пропавшими экспедициями, что он захотел подняться наверх вместе с самим мистером Фатомом – и как можно скорее.

Десять минут спустя мистер Раймонд проводил его в тот сектор «Уотерхоллс», где они впервые встретились, поблагодарил за приятную компанию и вышел. Но только что затворилась стеклянная дверь, как нехорошие ощущения вернулись к Саймону и обволокли его уже серьезным жаром. Ему пришлось сесть прямо на пышный ковер, разостланный в стеклянной комнате. Присев, он рассудил, что ничего страшного не случится, если он ненадолго приляжет, – а потом, немного позже, дойдет до кровати. Он снял свою хорошенькую синюю шляпу, растянулся на ковре и закрыл глаза.

Жар усиливался.

Комната вдруг наполнилась знакомым резким запахом. «Они тоже пользуются такими жидкостями?» – удивленно подумал мальчик и открыл глаза. Над ним нависали золотистые кудри матери. Здесь, правда, они казались очень темными, а очертаний ее лица почти не было видно. Но Саймон ее узнал и удивился еще больше.

Он хотел встать и спросить, как она сюда попала, но не смог.

Доктор поднял взгляд от бумаг.

– Выходил ли он в Парк Америго?

– Да, да... – рассеянно кивнула Фелиция. – Ах, да! Нет! То есть нет, выходил, – спохватилась она. – До болезни. Но я бы не решилась отпускать его в следующий раз, вы видите, что с ним происходит... Учитель, я полагаю, возражать не станет.

– Не станет, – тут же подтвердил доктор. – И еще на три выхода я вам напишу бумагу. Учитывая состояние его... гм... гм... сознания, придется повременить...

– Понимаю, понимаю, – не дав ему договорить, снова кивнула миссис Спарклз. – Понимаю. Никакого Парка. А занятия что?

– От посещения занятий я вас освобожу отдельно, вот только отыщу форму... – Он принялся ворошить листки в недрах своего портфельчика. – Неужели закончились? – сердито пробормотал он, и миссис Спарклз начала в беспокойстве ломать руки. – Так, действительно закончились, но завтра я принесу вам новую! Сегодняшний визит – шестьсот шестьдесят...

– Секунду, секундочку! – Миссис Спарклз отвела его в сторону, подальше от кровати. – Зачем же вам приходить еще и завтра? У вас совсем никаких бумаг нет? – шепотом спросила она.

– Вообще говоря, есть формы для Господ, – в полный голос пояснил доктор, не внимая ее скрытности. – Но вы...

– Мой муж – Господин, – быстро сказала Фелиция. – Третий ранг.

– Верно, – согласился доктор. – Но эта форма дороже, довожу до сведения.

– Я догадалась. Сколько?

Пока взрослые занимались бумагами, Саймон мало-помалу погрузился в забытье. В комнате стало очень тепло, и пропало все то отчаяние, которым напитала ее миссис Спарклз, и вдруг она и человек в зеленом костюме превратились в бледные тени и через несколько мгновений растаяли. Всколыхнулись вышитые нарциссовые портьеры, распахнулись плотно закрытые оконные створки и ворвался беспечный, беспорядочный свет – хотя небо с самого утра было очень прочно забрано облаками.

Такого света не хватало подводным городам Океании.

Вслед за взрослыми в окне исчезли верхушки безликих зданий палубы. Затих непрестанный говор ее жителей, и их шаги по мостовой растворились вместе с самой улицей. Над Кораблем раскинулось новое, одинокое, ясное небо – громадное и светлое отражение Океана, на дне которого люди в круглых стеклянных домах ждали ответа с берега таинственного земного острова. А когда к одному из городов спустилась сфера батискафа, которым управлял второй распорядитель Фред Фатом с необычно довольной ухмылкой на лице, они все, даже дети, выбравшиеся из своего заключения, начали радостно и взволнованно суетиться, готовясь к большому событию. Скоро уже круглые дома поплыли наверх, один за другим минуя упругие подводные стебли и мощные скалы; поднимались длинной изогнутой вереницей, похожей на гигантское ожерелье, вокруг которого блуждали миллионы кристальных пузырьков.

Саймон не сдержал улыбки.

– Ма-ма... я вижу что-то чудесное... – простонал он вслух. Он, правда, был уверен, что сказал это про себя, но над ним тут же появились возбужденные глаза матери – он увидел их так же отчетливо, – и тяжелые руки вдавили его в перину.

– Миленький мой, что ты видишь? Это Создатели?.. Нет, ты увидел Америго! Скажи мне! Ведь это так?

Саймон пожалел о том, что поступил так глупо. Но он все же был рад тому, что человек в зеленом, который явно намеревался уходить, не захотел осмотреть его еще раз, а продолжал копошиться в тамбуре апартамента. Миссис Спарклз этого, конечно, не оценила.

– Подождите, постойте, во имя Создателей и всех Благ! – запротестовал доктор, поняв, что собственница с угрожающим видом движется прямо на него. – Почитайте мой труд! У меня еще два срочных вызова! Дождитесь следующего визита!

После этих слов он недолго думая убрался восвояси. Миссис Спарклз разочарованно вернулась к сыновьей кровати.

– Мы сообразим что-то... – пообещала она. – Сегодня. Или завтра. Расскажи мне, что видишь, дорогой! – стала она упрашивать его снова. Саймон пробормотал что-то неразборчиво и прикрыл глаза.

Где-то глубоко – насколько хватало глубины – внутри Фелиции Спарклз возникла полубезумная надежда на то, что вместо болезни в ее сына каким-то образом вселился один из незримых Создателей или, по меньшей мере, его бесконечная мудрость – и это непременно принесет ей и другим пассажирам какое-нибудь большое благое откровение. Такое, что позволило бы ей попасть на первую страницу «Предвестника» и быть значительной фигурой на любом приеме. Такое, что привело бы ее дело к новому благополучию и ее семью к новой, исключительной судьбе на острове высших Благ. Такое, что в конце концов объяснило бы не только праздные задумчивости и забывчивости сына, но и злосчастного «индивидуалиста» и непонятных гостей, о которых раньше заикался Саймон и о которых теперь так некстати вспомнила она сама.

– Сынок! – еще раз попыталась она, чуть не плача.

Но Саймон сам уже был так расстроен, что просто-напросто уснул. Мать осталась сидеть у его изголовья. Когда вернулся Альберт, она безотлагательно передала ему слова доктора, и родители некоторое время совещались в гостиной.

На следующее утро – в первый день Праздника Америго – в дверях апартамента семьи Спарклз появился учитель, сменивший черную блузу на голубую. Он не считал, что пассажира, столь глубоко заблудшего в праздных видениях, нужно приводить в сознание, напоминая о Школе; важнее было напомнить ему о том, где он находится, и жизненном пути, предстоящем ему на Корабле. С собой учитель привел миниатюрную просветительницу, которая сама походила на ребенка; они предполагали, что за воспитание Саймона придется браться если не с самого начала, то уж наверняка с давно пройденного этапа. Миссис Спарклз, вся бледная и вспухшая (она же не спала всю ночь, глотая усердие), со всклочившимися кудрями, в измятом халате, пахнущем склянками и по́том, выскочила им навстречу.

– Где я могу его увидеть? – с места спросил учитель. Из-за его блузы глянуло внутрь взволнованно-пунцовое личико просветительницы.

– Я проведу вас, Господин... то есть учитель, простите... и вас, мисс...ваше имя? сейчас проведу! Только, прошу вас, тише, не тревожьте его своимголосом, – слезно попросила его Фелиция Спарклз. – Мой маленькийСаймон... он так ужасно болен...