ВООБРАЖЕНИЕ. V

– Мама, а где Создатели? Наверху, внизу или сбоку от нас? – с благонамеренным любопытством спросил Саймон. – Учитель говорил, что Создатели смотрят за нами сверху. Но ведь твоих папу и маму сбросили вниз, разве не так? Как же они их подхватили? Нельзя ведь быть в двух местах одновременно!

Миссис Спарклз засмеялась и погладила сына по рыжей голове.

– Создатели, мой милый, – везде. Нам, пассажирам, не понять, как это возможно, но нет и нужды это понимать. Они всемогущи, всесильны! Подумай, ведь те, у кого хватило мочи перебороть этот ужасный Океан и поднять в воздух целый Корабль, у кого хватает терпения, чтобы веками направлять нас к Цели, у кого хватит милосердия для таких бездельников, как мой помощник Уильям, наверняка способны и на такой пустяк, как вездесущность.

Саймон быстро закивал и заулыбался. Он привык во всем слушаться матери, хотя порой у него и не укладывалось в голове все то, что она говорила. Как раз в то самое мгновение он изо всех сил пытался представить себе фигуры из папье-маше, встречавшие его каждый будний день в главной аудитории, в виде неба, облаков и солнечных лучей, которые и были всем тем, что окружало Корабль. И у него получались не то разноцветные растекшиеся пятна, свисающие с балконов и карнизов домов и норовящие лизнуть шляпу невнимательного прохожего, не то сплошная бурая каша, до горечи во рту похожая на его завтраки. Вязкая масса расползалась по палубам, плещась и бурля, и наводняла дома. Пассажиры барахтались в ней, как мухи, и, чтобы не утонуть, им приходилось съедать ее сразу же, как только она добиралась до горла. Они глотали ее не жуя, давились, глотали еще, раздувались и раздувались, словно мешки, забитые под завязку, а потом...

– Саймон! – строго одернула его миссис Спарклз. – Сынок, ты помнишь, что учитель говорил о праздных размышлениях?

Мальчик поспешно закрыл рот и помотал головой, показывая, что он тут совершенно ни при чем. Мама все-таки потрепала его по затылку – легонько, в назидание – и пошла переодеваться. Саймон остался за столом на кухне, не потому, что еще не покончил с кофе и тарталетками, а чтобы поглазеть в окно, на утопающую в юных лучах мостовую – где только что едва не пострадала от тягучего голубого пятна старая шляпа почтенного господина МакКоя.

Члены семьи Спарклз жили в апартаменте из пяти комнат с балконом и благоустроенной купальной. В комнатах были постланы дорогие мягкие ковры, на окнах и вместо дверей висели портьеры из тафты, а стены были покрыты сувенирами и картинами, изображающими остров, небеса и Создателей. Фелиция Спарклз, как и многие другие собственники, коллекционировала фигурки творцов. Она выставляла их в комнате, которую могли бы отвести второму ребенку, и там же устроила большой цветник. Миссис Спарклз ужасно гордилась своим цветником и много рассказывала о нем гостям, забредшим в эту комнату. Из другой комнаты, где стояла двуспальная кровать под красным балдахином, она сделала огромную примерочную – вопреки жалким протестам Альберта. Гости (а особенно часто – гостьи) заходили и туда, Фелиция с присущей хорошему собственнику заразительной увлеченностью демонстрировала им всякие экземпляры корсетов, корсажей и платьев и как бы ненароком упоминала, что точно такие же имеются в ее магазине «Спарклин Стайл». Саймон в это время прятался в своей комнате, отделенной от спальни просторной гостиной и двумя портьерами с вышитыми цветками нарцисса. Женщины восторгались так шумно, что портьеры ходили волнами, – или, может быть, это получалось от праздных размышлений?..

Миссис Спарклз скоро вынырнула из спальни-примерочной и занялась прической Саймона. Мальчику разрешали носить длинные волосы, миссис Спарклз совсем не считала их заслуживающими порицания. Напротив, она показывала сына гостям среди всего примечательного в доме, гордясь его на диво очаровательной внешностью, его разноцветными глазками, его хрупкими, как у куклы, белыми членами – и особо подчеркивая редкость таких волос! Она холила и нежила их при каждом удобном случае. Вот и теперь долго играла в темно-рыжих прядях шикарным гребнем, приговаривая ласковые слова; а когда наконец привела их в лучший вид, то подала Саймону его белую кепку и пиджак. Сама она облачилась в вишневое платье, украшенное на плечах воланом, – одежду для выхода в Кораблеатр.

Между Аглицией, Тьютонией и другими палубами беспрепятственно путешествовали рабочие-носильщики, смены, которые требовались для срочных работ, авторы из газеты и вообще все, кому этого зачем-нибудь хотелось. Чтобы добраться до Фривиллии, где находился Кораблеатр, нужно было сперва перейти на Северную часть Аглиции, затем, не доходя до маленькой площади, свернуть с 5-й Северной улицы в переулок, ведущий к сплошной ограде, а точнее, к тому месту, где в ограде были сделаны изящные воротца. Прямо за воротами лежала 3-я Южная улица Фривиллии – перпендикулярно улицам Севера Аглиции. Теперь до центральной площади можно было дойти неспешным шагом за несколько минут, никуда не сворачивая с 3-й Южной. Этим обстоятельством пользовался Кораблеатр: улица заурядных лавок и прочих собственнических заведений вся была покрыта цветными афишами, отчего казалось, что Кораблеатр начинается уже здесь. Афиши, везде афиши – ими не были облеплены разве что фонари-леденцы (по причине своей худобы, естественно), а вот над стеклами витрин, повыше – между окнами кабинетов, кое-где даже вместо окон красовались большие разноцветные плакаты, и люди постоянно оборачивались посмотреть на них: с интересом, с завистью или по привычке.

С афиш глядело нарисованное оранжевыми и красными красками круглое лицо – со странной улыбкой во всю ширь, встопорщенными кудрявыми волосами и именем, выведенным над макушкой большими, нелепо, беспорядочно искривленными красными буквами: «ЮДЖИН ХОВАРД». А под круглым лицом уже ровнее, почти без искривлений: «КОМЕДИАНТ, КОТОРОМУ НУЖНА ПУБЛИКА!» И под этими словами виднелась еще более крупная и заметная надпись (хотя она была сделана совсем ровным и острым, как в газете, шрифтом): «РАЗМЫШЛЕНИЕ В НЕИСЧЕРПАЕМЫХ ОБЪЕМАХ – КОРИАНДР, КЛУБНИКА, БЕРГАМОТ. АРОМАТ НЕДЕЛИ – МИНДАЛЬ!» И еще ниже были надписи, правда, неожиданно мелкие – что-то про «ответственность, ограничиваемую поправкой»... Саймон не успевал рассмотреть.

Они с матерью приближались к площади, и афиши множились все стремительнее; к плакатам с Юджинами добавились изображения других лиц, женских и мужских, задумчивых, страдальческих, возбужденных, нарочито злобных или счастливых, и у каждого был яркий фон, в котором угадывался берег самого острова, и под каждым была надпись такими же нелепыми буквами: «ПРЕДСТАВЛЕНИЕ», и немного ниже: «ВЫСОКИЙ АБСУРД», и еще ниже, конечно, упоминалось об обильном снабжении зрителей размышлением.

Сам Кораблеатр стоял прямо посередине большой площади, к Ратуше вплотную. Уже его форма разительно отличалась от прочих построек и очень явно намекала на праздность: он был круглым, похожим на котелок, зданием без окон, совершенно безумно раскрашенным разными цветами – как если бы Создатели взяли какие-то зеленые запятые, голубые зигзаги, лиловые кляксы, бирюзовые капли, желтые завитки, оранжевые лепестки и красные спирали, перемешали их в малярном ведре и выплеснули эту смесь на стену заведения. Внизу котелка было несколько широких двустворчатых дверей, а над ними блистали освещенные электричеством огромные голубые буквы:

«КОРАБЛЕАТР – ВЫСОКОЕ ИСКУССТВО, ГОРДОСТЬ КОРАБЛЯ».

Странное слово «искусство» чаще всего употреблялось именно в Кораблеатре, и Саймон не очень понимал, что оно означает. Искусственным обычно называли то, что можно было увидеть по-настоящему только на острове Америго, а Саймон не мог взять в толк, почему ненастоящими считаются вещи, о которых говорят люди, которые можно тронуть руками или по меньшей мере увидеть на рисунке. Он сказал об этом маме, но она только улыбнулась в ответ и попросила его вести себя в зале Кораблеатра так, как полагается ученику, способному оправдать доверие учителя и его благосклонность.

Зрительный зал Кораблеатра напоминал колоссальную гостиную с россыпью блестящих люстр – на потолке, многими рядами столиков и стульев с приглядной отделкой – внизу, картинами – на круглой стене, внутри однотонно красной, и сувенирами – в полукруглых нишах этой стены. С любого места была целиком видна сцена, выделенная пилястрами; пока миссис Спарклз говорила со служителем зала, наряженным в полосатый зеленый фрак, и отсчитывала купюры, широкий оранжевый занавес медленно расходился, обнаруживая невысокий помост и... второй оранжевый занавес. В зале стоял непрерывный гул: занятые столики давно заполнились яствами и склянками, и гости Кораблеатра вели оживленные беседы.

Миссис Спарклз не слишком любила размышление – оно внушало ей праздную слабость, грозящую перейти в праздномыслие, – поэтому заказала чай с пряностями для себя и свежий апельсиновый сок для сына. Устроившись за столиком, она стала жадно высматривать в зале знакомые лица. Пока не началось представление, многие гости отходили от своих столов и обменивались приветствиями и положительными мнениями; так и за спиной Фелиции скоро очутился коротенький мужчина с гладкими скругленными волосами, похожими на парик для парада, и холеной квадратной бородой. Он вежливо наклонился к миссис Спарклз; она же, уловив знакомый парфюм, обернулась и даже покраснела от удовольствия.

– Мистер Шадли! И вы пожаловали? Но как же ваши посетители обходятся без искусной руки?

– Все мои посетители здесь, – усмехнулся мистер Шадли. – А мне в такие дни становится дурно, если я остаюсь в парикмахерской.

– Неужели вы чем-нибудь больны? – шутливо закатила глаза Фелиция.

Мистер Шадли добродушно хохотнул.

– Ни в коем случае! Всего лишь легкое расстройство сознания, оно нам всем известно. Почему бы не развеять сомнения в чудесном заведении на чудесной палубе? Пристойный отдых, как-никак! А это, думается, ваш маленький Саймон? Благого вам воскресенья, Саймон!

Но мальчик, разинув рот, глядел куда-то на круглую стену и ничего не слышал. Мать сердито кашлянула, но он не отозвался, и тогда она повернулась к парикмахеру с виноватым выражением лица.

– Он желает вам того же, мистер Шадли, не сомневайтесь, я...

– Только не ругайте его, – заулыбался коротенький мужчина. – Наверняка он здесь впервые? Проявление любопытства в Кораблеатре, знаете ли, допустимо. А где же господин Спарклз? Неужели трудится над законами?

– Все так, – кивнула миссис Спарклз.

– Он еще принадлежит к третьему рангу?

– Да, таково, очевидно, предписание творцов...

– Не переводите все на творцов, – снова улыбнулся мистер Шадли. – Подобная приверженность труду – качество, которое воспитываем мы сами. Кажется, чем выше ранг властителей, тем менее напряженна их служба, а Главы палуб так и вовсе – от Собрания до Собрания страдают от скуки. Как мы с вами в бесплодный день.

Миссис Спарклз опять кивнула. Мистер Шадли поправил свои волосы и добавил:

– Впрочем, как знать – если Создатели диктуют им свою волю напрямую, как достойнейшим из Господ, что ж... тогда, вероятно, ответственность делает их службу весьма нелегкой...

Высказав еще несколько соображений на этот счет, парикмахер поблагодарил Фелицию за приятную беседу и удалился. Миссис Спарклз стало скучно. До выхода комедианта оставалось еще пять или шесть минут, и она снова принялась искать кого-то взглядом.

– Погляди, сынок! Это не дочка мистера Брэдли? – Она потеребила сыновье плечо. – Погляди! Я ее узнала. Вон она, с мамой! Интересно, почему самого Бернарда нет? Смотри-ка, она нам машет! А как близко они к сцене! Саймон, сынок?

Саймон, который пил свой апельсиновый сок, неразборчиво булькнул что-то и отвернулся. Тем временем голоса начали затихать: у авансцены загорелась рампа, и ее свет проявил яркую надпись на втором оранжевом занавесе: «ПРЕДСТАВЛЕНИЕ» – крупными желтыми буквами.

Когда зал окончательно успокоился, на авансцену выскочил человек с афиши, в ярко-оранжевом клетчатом фраке, с шафранными кружевами на висках и смешливо сощуренными глазами. На лице его была та самая, абсурдная и даже немного пугающая улыбка; непонятно было, отчего он так улыбается – от удовольствия или от зубной боли. Щеки у него от этой улыбки походили на пухлые розовые томаты. Брови казались ненастоящими – выгибались столь несуразными углами, будто он вывел их так себе сам, темной гуашью.

– Публика, публика, Господа и собственники! – заверещал он шепелявым голосом. – Позвольте вас учтиво поприветствовать! Не обидьтесь те, кого я не назвал по имени, сегодня я в необычайно ветреном настроении! С другой стороны, у каждого из вас в кармане такая куча кораблеонов, что обижаться вам вовсе ни к чему... а если ее там нет, тогда одним только Создателям известно, что вы тут делаете!

Фелиция Спарклз умиленно захихикала – как и другие гости Кораблеатра.

– Моя фамилия – Ховард! – продолжал громко шепелявить человек. – Юджин Ховард! Моя мамочка Юнис Ховард спорила с папочкой Юсифом Ховардом – она говорила, что имя Юстас Ховард подойдет ее мальчику скорее, на что папочка Юсиф Ховард отвечал: «Юстас Ховард? Что это за Юстас Ховард? Звучит как название для какой-нибудь дешевой сувенирной лавки!» – Тут он скорчил самодовольное лицо и еще более нелепо выгнул брови. – «Заходите, Господа и собственники, в «Побрякушки Юстаса Ховарда»! Юстас Ховард избавит ваши карманы от любой тяжести и захламит ваши комнаты до самых потолков!» Нет, папочка был прав – какой такой собственник выйдет из пассажира, рожденного ради высокого искусства комедии! Высокий комедиант Юджин Ховард – сегодня с вами! Да, да, Феррелл, мы тут все высоко в облаках. Но ведь не будешь ты спорить с тем, что Юджин Ховард, в отличие от почтенной публики, стоит на помосте высотой в целый метр?

Смеялся и хлопал уже весь зал.

– Между прочим, друг Феррелл, – сказал комедиант, вновь обращаясь к кому-то из первых рядов, – на днях со мной произошел вот какой случай. Я был по необходимости в Ратуше, – а все вы, друзья, хорошо знаете, как важны для нас всякие серьезные бумаги, – так вот, я зашел по одной надобности в Отдел Благополучия, в большой зал, едва ли не больше нашего, и обратился в окошко писца... Бедняга, он, должно быть, увидел меня впервые. Он отвлекся от своей писанины и спросил меня: «Вы из Отдела Благ или Отдела Законописания?» Вот нелепость! Понятия не имею, да простят меня Создатели!

Зрители хохотали до полного изнеможения, захлебывались своими напитками, даже, слышалось, клокотали; но клокот мало-помалу сошел на нет, все вокруг начали шумно вбирать воздух, выдавая при этом мелкие, прерывистые комментарии. Ховард радостно оскалился.

– Создатели... – проговорил он затем в задумчивости, негромко, но внятно, и в зале на время замолкли. – Удивляют меня эти Создатели с их Заветами, как бы я о них ни помышлял. «Мы внемлем мудрости Господ, ибо они говорят устами Создателей»? Хорошенькое дело! Это что же, друзья, это значит, кто-то из вас должен придумывать за меня комедии! Кто же, кто же это отдал бы свои кораблеончики за ваши комедии? Ох уж эти творцы, что и говорить! Или вот – «Создатели посылают нам стихии»... а как же град ваших звонких смешков? Как же, если я не объявлю представление в срок, то здесь начнется настоящее стихийное испытание! – И он притворился грустным.

За этим, разумеется, последовал новый взрыв хохота. Клетчатый Юджин еще пожеманился, но скоро его вздутые губы опять растянулись в абсурдную улыбку. Он поклонился и вскинул обе руки, представляя публике оживающий второй занавес. Из-под полотнища разлился зеленоватый свет, выдавая зрителям замечательные декорации – деревья и кусты из картона, проволоки и папье-маше.

Сцена оказалась значительно более просторной, чем виделось поначалу. Среди деревьев на ней поместился целый дом, состоящий всего из одного этажа, но выглядящий довольно богато – как дома высокопоставленных Господ. Юджин еще поводил хитрыми глазами по залу, не опуская рук, затем медленно, словно очарованный сам, отвел руки – незаметно, чтобы публика не теряла напряжения, и превратился во тьму в тот же миг, что и люстры на потолке.

Вслед за этим зажглись светильники софита, затемнившие зал окончательно, и Саймон поежился на своем стуле: он подумал, что завис в совершенной пустоте ночного неба. На сцене тем временем появилась жизнь: из больших окон богатого дома друг за другом выглянули три улыбающихся лица, мужское, женское и детское.

В доме, выстроенном, очевидно, где-то на берегу острова, обитала семья бывших пассажиров Корабля. Их окружала благодать – над сценой сиял голубой свод софитных небес, длинные ветви на задней стене мерно покачивались, будто бы их приводил в движение легкий ветерок, а за кулисами кто-то неумело насвистывал по-птичьему.

В первом акте показали несколько дней мирной жизни семьи; полдень сменялся закатом и утренней зарей (менялся и притухал, когда это было необходимо, свет софита). Мужчина глядел в окно и восторгался благостью местечка, избранного для них творцами, женщина усердно готовила кушанья, а мальчишка резвился около дома и собирал пестрые пластиковые цветы, выплывшие из невидимого трюма под сценой на «землю». Зрители наблюдали за этой идиллией с немым трепетом, тут и там слышались завороженные вздохи.

Во втором акте «птицы» приумолкли, а ветви деревьев замерли. Раздался резкий и глухой звук, точно грянул гром, и затряслось небо (замигал софит). К всеобщему изумлению, с потолка опустилась к сцене огромная рука, сделанная из голубой фанеры. Глава семейства, вышедший на короткую прогулку, поднял глаза кверху, и зал вместе с ним услышал громовую речь. За Создателя говорил хор самых разных голосов (не зная звучания настоящих голосов Создателей, Кораблеатр использовал как можно больше собственных), громкий настолько, что отец вжимал голову в плечи в благоговении перед ним. Создатель хвалил его смирное, благоразумное поведение, но порицал его за недостаточное внимание к благополучию, был разочарован и оскорблен безразличием его творения к великой награде. Пренебрежение Благами, говорил он, ведет к вечному унынию и праздной, совращающей скуке. Мужчина в ответ попросил наделить его такими Благами, и тогда рука обрадованно задрожала, а из той незаметной щели на потолке, откуда она появилась, на сцену обрушился сверкающий поток звонких монет! Зрители, не выдержав, страстно зарукоплескали, а мужчина, неимоверно счастливый, воздел руки к «небесам» и испустил крик благодарности. Дождь из монеток не прекращался. «Интересно, это настоящие кораблеоны?» – подумал Саймон, которого привлекло частое бряканье по доскам планшета.

Рука вскоре исчезла, но монеты так и продолжали сыпаться на планшет. Мужчина опустился на колени и стал сгребать монетки в кучи – и нежиться в них, словно дитя на мягком песке. Из зала теперь слышалось завистливое хрипение, но жителя острова оно не заботило; он уже совершенно не помнил себя от счастья. Но тут монетки подобрались к той части сцены, где стоял дом, и мужчина изменился в лице. Испуганный и в то же время неизвестно на кого обозленный, он принялся отбрасывать их назад – к тому месту, где встретил огромную руку. Немного позже там образовался целый холм из монет... тогда мужчина вдруг начал рыть в нем нору, как барсук, и в конце концов скрылся весь под грудой переливчатого металла.

Дети, присутствующие среди зрителей, тонко захихикали, а Саймон ужаснулся, представив, что этот мужчина сам превратился в россыпь звонких монеток. У миссис Спарклз бывали гости, которые могли говорить только о кораблеонах и ни о чем другом, – и кто-то из них, весьма вероятно, захотел бы остаться в этой куче до самого прибытия. Но как себя чувствует человек, превратившийся в монеты? Наверняка ему не нужно ходить к кому-то в гости – одиночество и так ему незнакомо! Но если он сделался кораблеонами, то выходит, его можно потратить?

Под визг юных зрителей начался третий акт. Софит обозначил минование еще нескольких дней, и тогда остальные домочадцы вышли на поиски. Взволнованная женщина и нетерпеливо припрыгивающий ребенок заходили за деревья, зачем-то ощупывали механические ветки и бесформенные зеленые заросли, изображенные на задней стене, потом возвращались на сцену и высматривали беглеца в зале. Самые невоспитанные из детей рассерженно указывали пальцами на сверкающий холм из монет, а родители на них шикали – без особого успеха. Женщина и ребенок спустя некоторое время все же заметили благополучный холм, приблизились к нему и в нерешительности стали его разглядывать. Монетки зашевелились, и наружу высунулась голова мужчины. Дети в зале опять засмеялись. Но женщине было не до смеха. Она сорвалась и заголосила так, что пошатнулись сувениры в стенных нишах. Она упрекала мужа в черствости и безрассудстве, перебрала какие-то его давние проступки, затем перешла к воспоминаниям о тяжкой жизни на Корабле и теперь, как могло показаться, ругалась сама с собой. Мужчина вздохнул и вернулся к своему высокому холму, чтобы зарыться в него обратно. Тогда женщина затопала ногами и громко пожелала ему кануть в пучины синего Океана, а потом что-то злобно прошептала – зрители расслышали только слово «Создатели»...

За кулисами снова ударил гром, и кораблеоны начали проваливаться под сцену. Мужчина едва успел отступить от незаметно раскрывшегося люка. Когда его Блага «канули» в трюм все до последней монетки, он рассвирепел и тоже воскликнул что-то во имя Создателей, и большой красивый дом... вспыхнул огнем! Саймону показалось, что огонь – настоящий, во всяком случае, когда рассеялась завеса дыма, от дома уже остались лишь черные обрубки, разбросанные среди картонных кустов. Скоро и они бесшумно пропали со сцены, а члены семьи начали плакать навзрыд. Громче всех выл маленький мальчик, и Саймон даже пожалел его (он понимал, что это делается понарошку, но испугался от мыслей о том, как юного актера могли заставить так правдоподобно плакать).

Тут мужчина и женщина, не переставая рыдать, кинулись друг другу в объятия, а ребенок прилип к ним сбоку. Нарисованные на стене заросли внезапно разошлись пополам, открыв темный проход, из которого донеслись знакомые звуки островной природы. Софит окрасил сцену цветом лучей заходящего солнца, и все семейство отправилось в сумрачную даль – очевидно, искать место для нового жилища.

Зал растроганно ахнул и разразился рукоплесканиями.

Софит погас, что символизировало окончание первого отделения представления. И откуда-то выбрался Юджин Ховард в своем клетчатом фраке.

– Красота-а! – завопил он на весь зал, едва ли не громче рукоплесканий. – Красота-а-а-а! Бла-а-аго! – «А» у него превращалась в забавный тонкий рык, отчего многие зрители, уставши наконец аплодировать, засмотрелись на него и стали смеяться. Комедиант, желая доказать свою преданность публике, начал сам хлопать в ладоши и даже пристукивать ногой в оранжевом ботинке, что вдохновило еще один порыв зрительского восторга. Следуя его примеру, они принялись топать под столиками, и у Саймона загудело в ушах.

– Мама, – нервно заговорил он, – когда мы пойдем на твой... обед? или домой?..

– Я не слышу тебя, сынок! – воскликнула счастливая Фелиция Спарклз, хлопая часто-часто и почти не отрывая друг от друга ладони.

– Когда мы пойдем... – снова попытался мальчик, уже с полным ртом.

– Я не слышу, скажи громче, милый!

Включились люстры; топот и гам продолжались – неумолимо.

– Домой!!! – закричал Саймон и поперхнулся.

– Что с тобой? – только разглядев его, спросила мать и опустила руку ему на плечо: он дергался от кашля и легко мог опрокинуть один из сосудов.

«Неплохой... идеей... было бы... научить кого-нибудь... понимать слова по выражению лица...» – такие мысли кувыркались в голове у Саймона; он перестал кашлять лишь к тому времени, когда немного утихомирилась и публика. Миссис Спарклз укоризненно тряхнула золотистыми кудрями и тут же опять заулыбалась – все беспокойства она оставила у входа в Кораблеатр.

– Вот такое, значит, случается, когда благополучие не может ужиться со сплоченностью, – произнес, отдышавшись, комедиант. – Держите ваши кораблеончики где-нибудь подальше, почтенные Господа и собственники! Хотя что это я, болван, говорю – вас ведь ждет антракт! Готовьтесь к высокому Абсурду, друзья, и делайте дополнительные заказы!

После этого он мигом убрался со сцены, а зал вновь зашумел звоном стекла, скрежетом приборов и возбужденными размышлением разговорами.

Саймон в очередной раз обратил внимание на стенные сувениры. И сколько же их было в этих нишах! Словно сами хозяева Америго милостиво согласились присутствовать в доме «высокого искусства комедии»! Словно сами Создатели позволили своим творениям недолго поглазеть друг на друга перед настоящей встречей на вожделенном острове. Волшебники, феи, гномы, сказочные звери и птицы гордо восседали в своих ложах, блистая начищенными лбами, носами и клювами. Глядя на них, мальчик щурился и зачем-то натирал собственный лоб.

За время антракта к их столику подошли еще несколько гостей, и, к счастью, ни один из них всерьез не заинтересовался Саймоном. Миссис Спарклз же увлеклась ими до того, что никакого заказа сделать не успела. Юджин Ховард выкатил на сцену необыкновенное устройство, похожее на кухонную плиту без духового шкафа. За ним волочились провода, подходящие к деревянному ящику с прорезями, закрепленному на «варочной поверхности». Комедиант щелкнул кнопкой, и внутри ящика что-то зашелестело бумажным шелестом. Но зрители смотрели мимо него: только что вновь раздвинулся второй занавес, и стена, исписанная зелеными стеблями, стена, в которой недавно скрылись актеры, впечатляющим образом поворачивалась со всеми декорациями вокруг своей оси! Впрочем, ее обратная сторона представляла собой совершенно белый, ничем не примечательный квадрат.

Но вот Юджин нажал другую кнопку, и сбоку ящика зажглась яркая лампа. Он направил ее на белую стену, и квадрат превратился в невиданное чудо – экран! С подобными чудесами имели дело только собственники-фотографы, и если фотограф был в зале и замечал ошеломленные лица, то с презрением фыркал. Однако удивлялись даже те, кто уже посещал Кораблеатр и видел высокий Абсурд – столь непривычно выглядело хитроумное устройство. Несомненно, оно могло быть создано лишь по непревзойденной мудрости самих творцов! Так же считал и Юджин Ховард. Приложив палец к третьей кнопке, он обернулся к публике, выгнул свои чудовищные брови, улыбнулся в оба розовых томата и бойко зашепелявил:

– Почтенные гости! Создатели кое-что смыслят в искусстве, и я готов поклясться чем угодно – они могли бы написать не одну славную комедию! Взять хотя бы Корабль – ну разве не уморительная задумка! Чего стоило им сотворить для каждого свой Корабль, где каждый трудился бы вволю, не боясь за благость своих намерений? Однако ж мы все здесь, собравшиеся в тесноте, – и мы поддаемся праздным искушениям, а они смотрят на нас день-деньской и покатываются со смеху! И не зря – ведь мы с вами, друзья мои, бываем смешны!

Пока Ховард говорил, улыбка постепенно сползала с его лица; потом она даже сменилась легкой грустью, хотя голос его звучал так же задорно. Саймону стало не по себе: уж очень он был похож в тот момент на учителя... Затихли и гости. В их глазах явно мешались недоумение и неудовлетворенность – неожиданное занудство комедианта их покоробило. Но тут же Ховард, прищурившись, радостно хмыкнул, отмечая собственное мастерство, и вновь улыбнулся. Сказанное было всего-навсего уловкой, по-своему настроившей публику на нужный лад.

– Юмор от наших Создателей – для наших зрителей! – как ни в чем не бывало воскликнул комедиант и нажал наконец третью кнопку.

Люстры снова погасли, и экран заработал: его накрыла необычайная тень, подернутая серебристой рябью. Посередине возникла надпись «ВЫСОКИЙ АБСУРД» – сделанная белым по черному, скачущими буквами, почти столь же огромными, как те, что светились над входом снаружи, и не менее искривленными, чем буквы на афишах. Надпись продержалась несколько мгновений, а за нею вышла черно-белая картина: Создатели, хохочущие в нелепых позах. Одинаковые белые лица искажали разнообразные усмешки, и этот смех уже передавался зрителям прямо с экрана. Юджин Ховард, махнув напоследок полой своего праздноцветного фрака, скрылся за кулисой.

Одну за другой экран показывал новые, цветные картины, похожие на многократно увеличенные газетные карикатуры. Они сопровождались крупной надписью в нижней части –

семья собственников за обеденным столом. По бокам сидят родители. Слева – отец в красном костюме без пиджака, в его руках – газета, на столе лежит его темно-красный котелок. С хитрым прищуром он смотрит поверх газеты на жену. На матери – опрятный пунцовый передник. Она и сама вся пунцовая – от смущения и растерянности. Между ними сидит ребенок и смотрит в зал с ужасом искреннего непонимания. Надпись гласит:

«КОГДА РОДИТЕЛИ ПОМЫШЛЯЮТ О ПРАЗДНЫХ СНОШЕНИЯХ»;

двое старших учеников стоят перед шкафом с табличкой «Старые Издания». Один из них машет потрепанной книгой, раскрытой примерно на середине, и с жаром о чем-то рассуждает, а другой корчится от смеха. Проходящий мимо наставник одобрительно кивает в сторону последнего. Надпись гласит:

«КОГДА В ГОЛОВЕ ЗАВОДЯТСЯ ЛОЖНЫЕ ЦЕЛИ»;

снова газета. Заголовки размыты, и прочесть их невозможно. Газету держит в руках Господин третьего ранга (на это указывает стрелка стенных часов, замершая у тройки – намек понятен благодаря школьным наукам символогии и высокой литературе). На лице Господина третьего ранга – гримаса большого страха. Надпись гласит:

«КОГДА ЗАКОН ОГРАНИЧИВАЕТ ПРИЕМ УСЕРДИЯ»;

установка внутри благофактуры. Возле нее, привалившись к темно-зеленой стене, сидит рабочий в грязной зеленой кепке. Он сжимает в здоровой смуглой руке склянку, по-видимому, с размышлением. Склянка наполовину осушена, рядом лежат еще две; обе они повернуты наклейкой к стене. Надпись гласит:

«КОГДА ПРОИЗВОДСТВО НЕ УКЛАДЫВАЕТСЯ В СРОК».

Зал неистовствовал. Многие гости успели снова взяться за размышление, и от неудержимого смеха они распыляли питье в багровеющие лица соседей, смешивая его с потом и слюной, и воздух наполнялся исключительным запахом. Саймон уткнулся в пустой стаканчик. Между тем экран начал выводить картины, выглядящие точь-в-точь как рисунки из детских книжек, разве что –

кот с необыкновенно огромными глазами-блюдцами держит в лапах человеческую шляпу;

крыса (или же какой-то другой грызун, кажется, сам художник не был до конца уверен, кто это) важно вздевает тонкие лапки, словно учитель, проповедующий о запуске Корабля;

белка, устроившаяся за пеньком, будто за столиком, с умным видом корпит над орешком, как старательный законописец над формой;

сорока сооружает в дупле внушительную коллекцию сувениров, по всей вероятности отобранных у прибывших людей. Некоторые из них ей удалось развесить на древесных стенах, совсем как в апартаменте;

тигр поправляет могучей лапой галстук на своей шее;

и другие. Саймон потерял им счет.

Через какое-то время ящик вновь деловито зашелестел. Для гостей теперь готовились самые удивительные вещи – движущиеся, живые картины! Лампа несколько раз моргнула, забавляя детей, и тогда экран показал –

скорохода Эмина, Сразителя пустынь. В книгах этот герой бегал так быстро, что мог пересечь великую островную пустыню за каких-нибудь несколько часов. Здесь же он стоит в каком-то месте на Корабле и видит перед собой самую обыкновенную лестницу, но не может понять, как ему попасть наверх. Он разбегается, мечась туда-сюда смутным хвостатым пятном, сломя голову несется к нижней ступеньке и врезается в нее, с досадой поднимается на ноги и снова берет большой разбег, и снова, бедняга, сталкивается со ступенькой лбом (он очень маленького роста), злится, размахивает руками и беззвучно ругает незнакомое приспособление. На лбу его вырастает шишка размером в полголовы, но маленький скороход не сдается;

огнерожденного волшебника Пириса. Он забредает в закусочную на какой-то улице, садится за столик и просит Создателей дать ему пищу (заклинание выводится отдельным кадром). Служительница в зеленом переднике подходит и спрашивает, не желает ли волшебник чего-нибудь отведать, а тот раздраженно скрипит зубами, пуская от себя красный дымок, и только продолжает нашептывать тщетные слова;

фею Сору, покровительницу плодовых деревьев, обладающую даром полета. Она порхает над оранжереей, соблазняемая яркими плодами, но каждый раз, когда пробует проникнуть под купол, она лишь бьется о прочное стекло. Кажется, это совсем ей не вредит, но она настолько растеряна, что даже не пытается вспомнить никакие заклинания...

Саймон не слишком удивился движущимся картинам. «Должно быть, этот ящик сделан из праздных размышлений, – решил он. – Но почему же тогда радуется мама?»

Миссис Спарклз и впрямь была в жутком восторге. Она хохотала так, что трещала ткань под ее воланом, а цветные камни, вделанные в стул, грозились все разом выпасть от непредвиденных потрясений. В особенности ее рассмешил суеверный принц Коплос, который зашел в магазин одежды для учеников и принял выставленные там белые костюмы за безголовых призраков.

Пока принц в страхе скакал по магазину, натыкаясь на все, на что было возможно наткнуться, Саймон отгонял дрему. Круглая стена зала была затянута мраком, но яркий квадрат на сцене все-таки освещал ближайшие к пилястрам ниши. Саймон перевел взгляд на них и прищурился... затем поднес к зеленому глазу пустой стаканчик и посмотрел через него. Папа говорил как-то, что на носу Корабля, точно между Фривиллией и Нихонией, установлена подзорная труба, и описывал в общих чертах ее устройство. Утром в день прибытия все желающие смогут увидеть в эту трубу берега острова высших Благ; правда, до самого этого дня, сетовал папа, никакого толку от нее не будет.

Но теперь Саймон твердо решил, что от стаканчика будет толк.

Сувениры в стене, казалось, тоже смотрели на экран. Саймон подумал, что это очень странно – едва ли они могли что-нибудь разглядеть с таких неудачных мест, даже если очень хотели.

– Какая чепуха! – вдруг промолвил один из них – солидный серебряный волшебник с густыми усищами. Саймон услышал его так отчетливо, как если бы тот стоял на их столике, и подскочил от неожиданности на стуле (миссис Спарклз недовольно покосилась на него).

– Не вижу ничего смешного, – поддакнул бронзовый лев, разлегшийся по соседству с волшебником.

– Верно, верно, верно! – завизжала нефритовая фея Сора, по всей видимости оскорбленная сильнее прочих. – Совершеннейший вздор!

– Если бы я мог, – задумчиво бормотал чей-то негромкий голос, – сочинять эти, как он их называет, комедии... я бы прежде всего спустился с небес на землю.

– Или поднялся выше небес, – хихикнула фея Сора. – Но ведь он так не может!

– Разумеется, не может, – кивнул серебряный усач. – У него нет вашего дара. Нам все же следует быть снисходительнее в ожиданиях, милая Сора.

– А я ему поблажек не дам! – заявила своенравная фея. – Можно подумать, ему нужен мой дар! Он сам пустил здесь глубокие корни!

– А я думал, речь пойдет о крыльях, – недоуменно прорычал лев.

– Во всяком случае, – заметил негромкий голос, – ожидания, как и представления, давно не имеют смысла.

– В ваших смысла нет, – миролюбиво отозвался волшебник, поглаживая усы. – Но – при всем почтении – не вы одни способны представлять...

И он уставился прямо на Саймона. Тот заморгал и даже пошевелил ушами для верности, а потом снова осторожно взглянул на серьезного волшебника красным глазом.

– Нет, мы беседуем не с вами, – строго сказал сувенир, читая его мысли. – Вы еще слишком юны для того, чтобы высказывать свое мнение. И не смейте задавать вопросы без обращения!

Саймон смутился – хотя он, в сущности, ничего не спрашивал – и отнял свою «подзорную трубу» от красного глаза.

Комедиант Юджин Ховард в последний раз появился на сцене.

Званый обед у миссис Пайтон, владелицы ювелирного магазина на Востоке Фривиллии, был назначен к трем часам пополудни. Она жила недалеко от Кораблеатра, на красивейшей 1-й Южной улице. Миссис Спарклз познакомилась с двумя местными Господами, которые, как оказалось, тоже были приглашены на прием, так что из заведения выходили уже целой компанией. Они хотели что-то рассказать ей о хозяйке и дать несколько важных советов, однако Фелиция давно водила с той одностороннюю дружбу и могла сама надоумливать кого угодно. Она разъясняла им это всю дорогу, и никому, кроме Саймона, соскучиться не пришлось.

Миссис Пайтон была замужем за Господином первого ранга и поэтому жила в большом, очень похожем на местную Ратушу доме – украшенном великолепными барельефами, увенчанном голубым куполом, сияющем крытой колоннадой перед входом. Приглашенные поднимались по ступеням широкой наружной лестницы, задерживались возле скульптур на парапете, восхищались фасадом, орнаментами исключительной сложности, сюжетами барельефов – хотя и привычными, но неизменно возбуждающими в людях все лучшие чувства, как это было предписано Создателями.

Дом состоял из трех этажей, устроенных так богато, что глаза разбегались по всей незнакомой роскоши: даже самые обыкновенные предметы обихода здесь внушали к себе почтение, а уж сколько было редких вещей! В одной комнате, например, стояли книжные шкафы, не похожие на шкафы вовсе, выполненные в виде каменных глыб с вырубленными нишами и древесных стволов, выступающих из стен полуколоннами. Там покоились массивные сказочные фолианты с тиснеными переплетами и совсем крошечные книжки, больше напоминающие праздничные сувениры. В полу струились горные ручейки, накрытые толстым стеклом, а стены были увешаны искусственными гирляндами. В другой комнате жили коллекционные куклы, для которых было построено несколько улиц с кукольными домами, заведениями и учреждениями, снабженными миниатюрными предметами мебели и всей жизненно важной утварью. Третья комната была заставлена раскрашенными гипсовыми фигурами островных животных всевозможных видов и размеров, и среди них, на подушках из махровой зеленой ткани, располагались блаженствующие фигуры самих хозяев.

Немалая часть верхнего этажа была отведена под пространную залу для приемов, где торжествовал свет из высокой балконной аркады и громко звучали голоса. Главной достопримечательностью здесь был огромный гранитный водопад, занимающий целую стену. Его облюбовали прелестные нимфы; они сидели на его гладких ступенях, подставляя распущенные волосы потокам воды, забывались в объятиях друг друга, играли в бассейне.

В зале уже толпились люди, и толпиться им тут очень нравилось – такой вывод сделал Саймон. Гости, одетые в красные и голубые костюмы и платья, явились в таком количестве, что за ними не было видно стола – длинного, прекрасного стола, уставленного вкусными блюдами, питьем, драгоценными статуэтками и искусственными цветами в хрустальных и деревянных вазах. Гости вращали глазами, непрестанно что-то оценивая вокруг себя, кивали, посмеивались и жестикулировали. Они с удовольствием рассматривали темно-рыжую голову Саймона – хотя в зале было много других детей. Мальчику захотелось спрятаться за чью-нибудь спину, но миссис Спарклз желала немедленно увидеть хозяйку и не могла оставить его на месте.

Пробираясь к столу, она следила одновременно и за гостями миссис Пайтон, и за сыном, который молча брел позади нее, не откликаясь на случайные возгласы приветствий.

– Здоровайся, а не то они решат, что у нас с тобой праздные намерения, – сурово прошептала мама, и Саймон стал нехотя приветствовать каждого, кто удостаивал его взглядом. «Здравствуйте, юный мистер! Как ваше благополучие?» – отвечали ему широкие улыбки.

Среди прочих улыбчивых людей выделялась одна почтенная Госпожа из Нихонии – Шитоки Арису. Коротконогая, носатая и в целом не особенно приятная, она тем не менее вела себя очень уверенно. Мама о ней говорила; трудно было найти пассажира, который бы больше знал толка в благих науках и лучше умел поддержать любую беседу. Неудивительно, замечала мама, что миссис Пайтон так ценит ее общество на приемах.

Вокруг самого стола мелькали зеленые чулки, складчатые зеленые юбки и зеленые перчатки неутомимых домашних служительниц. Госпожа Шитоки теперь тоже помогала хозяйке: сверяла имена со списком приглашенных и указывала гостям их места. Этим должен был быть занят хозяин, но Джеймс Пайтон никогда не присутствовал на приемах, формально устраиваемых от его имени. Он предпочитал компанию тех молодых Госпож, которым пристойно отдыхать в большом обществе было скучно, а миссис Пайтон, довольная своим чрезвычайным благополучием, предпочитала не обращать на это внимания. В те же редкие воскресенья, когда встретиться с подругами не удавалось никаким образом, Джеймс запирался в кабинете на втором этаже дома и до заката сплачивался там с бесчисленными бумагами из Ратуши. (Как видно, приверженность труду не чужда и самым высокопоставленным Господам!)

Саймону однажды объясняли, как обычно рассаживают гостей на таких обедах и как этот порядок связан с положением и заслугами главы семейства; однако им с матерью позволили сесть гораздо ближе к хозяйке, чем можно было ожидать. С распределением мест вскоре было покончено, служительницы до времени скрылись, и на ногах осталась только миссис Пайтон. Попросив тишины, она высказала несколько пожеланий собравшимся, упомянула о важности труда, необходимого для проведения удачного приема, и пользе такого благопристойного дела. И еще раз пожелала всем гостям благого воскресенья – хотя они и без того не могли уже разочароваться в этом дне. За этим приступили к поглощению яств, и молчание сошло на нет. Пока миссис Спарклз накладывала всякие соблазнительные кушанья сыну, тот жмурился от яркого света арок, захлестнувшего свободную залу.

– Мама! О каком труде говорила эта миссис Пайтон? – спросил он вполголоса.

– Находить общий язык с нам подобными – очень большой труд, – шепнула ему на ухо миссис Спарклз. – Миссис Пайтон и другие почтенные пассажиры достойно держатся в лучших кругах, и мы должны быть им благодарны – они подают хороший пример сплоченности.

Саймон пожал плечами и начал есть. За этот день он, конечно же, успел проголодаться.

Прежде чем принесли десерт и размышление, хозяйка приема задала общую тему для обсуждения. Осушив бокалы с размышлением, взрослые один за другим выкладывали свои мысли. Позже, когда все увлеклись, темы начали меняться, а речь приняла почти тот же забавный характер, что и в Кораблеатре.

– И чему только учат наших детей! – возмущалась миссис Пайтон, бросая жалостливые взгляды на Саймона и остальных юных гостей. – Всем должно быть ясно, кто из Создателей на самом деле поднял Корабль! Ведь символ Блага в руках двенадцатого Создателя находится заметно выше, нежели Корабль в руках первого!

– Что ж, по-вашему, это должно что-то значить, – сказал один из взрослых гостей по имени Мартин Блюмеллоу.

– Символы можно видоизменить, – глубокомысленно заявила миссис Пайтон, – а для детей издать новую Книгу Заветов. Вам, наверное, кажется, что детали несущественны, но дело же обстоит совсем наоборот! Если мы будем потворствовать невнимательному, поверхностному отношению к ним, однажды мы станем забывать...

– Создатели всесильны, и каждый из них легко мог удержать Корабль, – ответил мистер Блюмеллоу своим внушительным басом, – но право досталось первому. Так и учили раньше: первый Создатель – старший и мудрейший из всех.

– Прошу вас, – заговорила наконец госпожа Шитоки, тактично выждавшая нужный момент. – Этот спор ни к чему не приведет.

– Вы хотите присоединиться к нам? – радушно обратилась к ней хозяйка.

Радушие в этот раз было вызвано не столько знаниями и высоким положением гостьи, сколько ее близкой дружбой с миссис Соулман, женой владельца и редактора газеты «Корабельный Предвестник» (ведь мистер Соулман, в свою очередь, имел особые отношения с Отделом Благ).

– Создатели могущественны, но не всесильны, это заблуждение, – изрекла госпожа Шитоки. – Скорее было бы разумно предположить, что они отличаются от пассажиров только размерами и физическим здоровьем, позволяющим жить не пятьдесят, а тысячи лет. И с нашей махиной не справился бы один из них или даже двое! Им всем пришлось поднимать Корабль – четверо взялись за левый борт, четверо за правый, по двое ухватились за нос и корму.

– Создатели не всесильны! Да что вы! Откуда же такая уверенность? – вспыхнула миссис Пайтон.

– Все очень просто, почтенная миссис Пайтон, – с торжествующим видом ответила Шитоки. – Наука логика задает такой вопрос: могли ли творцы – будучи, как вы говорите, всесильны – создать такой Корабль, который не смогли бы поднять в небо? Как бы мы ни пытались обойти условия вопроса, ответов всего два, и в обоих случаях совершенно ясно, что Создатели не всесильны – это противоречит их естеству.

– Что ж, в этом есть определенный смысл, – милостиво согласилась миссис Пайтон. – Кто-то желает изменить тему?

– Вы не дослушали, – мягко упрекнула ее госпожа Шитоки. – Доподлинно известно, – такие сведения хранит Отдел Благ, – что перед тем, как Книга Заветов добралась до первого издания, она должна была быть переведена с языка творцов. Вы ведь не думаете, что они говорят на одном с нами языке?

– А разве не так? – с недоверием поглядела на нее хозяйка.

– Вы помните Заветы? – воскликнула Шитоки. – «Мы внемлем мудрости Господ наших, устами Создателей говорят они с нами». Так в чем же состоит способность слышать вездесущий голос, недоступный пониманию других? Главным назначением Господ, несомненно, является перевод с высшего языка на наш привычный!.. Итак, на Корабле держатся упорные слухи, и я обязана подчеркнуть их многовековую давность. По этим слухам, в Книге Заветов, написанной на высшем языке, было сказано, что Создатели не только не обладают всемогуществом – они и вовсе ничем не отличаются от людей, разве что бесконечно мудры и милосердны, этого не отнять... и, разумеется, владеют этим самым высшим языком. Или даже несколькими. Что же касается Господ, то их мудрость исходит только из их благоразумия, а голоса творцов тогда слышатся им не извне, а прямо из сердца.

– Миссис Пайтон права, это очень похоже на ложь, – раздался резкий и неприятно дребезжащий голос Жизель Бриан, молодой владелицы галантерейной лавки на Аглиции. – Создатели, не отличающиеся от людей, ни за что не сумели бы выжить в Океане. Они никак не могли сотворить прекраснейший Корабль и уж тем более остров высших Благ.

Шитоки усмехнулась.

– Да, говорят еще, что они нашли способ создавать Корабли, доступный человеку, и научились ходить по злым водам Океана, не проваливаясь на дно. И подумайте, пусть это неправда, но как было бы разумно и поучительно, если бы творцы оказались, в сущности, такими же людьми, как мы! Это подвигло бы нас еще живее хранить в сердце образ Создателей.

– Это праздное высокомерие, – отрезала молодая женщина.

– Я лично думаю... – неожиданно встрял Саймон, который все это время смирно уписывал пирожное. Миссис Спарклз беззвучно ахнула и уже решила как следует осадить сына за его непочтительность, но хозяйка и госпожа Шитоки сразу же им кивнули.

– Я думаю, – невозмутимо продолжил Саймон, прекратив жевать, – что Создатели вовсе не обязательно должны быть похожими на людей. Может быть, они похожи на солнце, или... или на облака, или на ветер. Учитель говорит, что ветер гонит облака, что это дыхание Создателя... но, может, ветер и есть сам Создатель? Зачем тогда спорить о том, сильнее или слабее он человека? Если он вовсе не похож на человека?

За столом стало очень тихо, гости начали разглядывать юного пассажира с удвоенным интересом.

– Миссис... Спарклз? – заулыбалась Шитоки. – Ваш сын не только восхитительно мил, но и весьма талантлив. Из него мог бы выйти замечательный наставник естественным наукам или философии. Но на вашем месте я бы и остерегалась такой изобретательности – как бы она не переросла однажды в праздные искания. Не обижайся, малыш, – обратилась она к насупившемуся Саймону. – Ты скоро сам поймешь, что в таком мышлении нам стоит знать меру.

Миссис Спарклз коротко согласилась с последней фразой – она привыкла считать обращение к сыну обращением прежде всего к своей персоне – и засияла, всем видом говоря: «Как же хорошо сказано, госпожа Шитоки!» Собственно, она и собиралась добавить это вслух, но миссис Пайтон ее опередила.

– Без сомнения, вы правы, госпожа Шитоки, – сказала она, – и вы, юный мистер Спарклз, тоже говорите очень интересно...

– Очень, очень смышленый мальчик – мой мальчик, – осторожно вставила Фелиция – но так, чтобы всем было слышно.

– ...Однако верно и то, что рассуждать об образе Создателей хотя и полезно – для придания этому образу большей глубины, лучшего его понимания, – все-таки нам следует помнить о неприкосновенности источника наших знаний или, по меньшей мере, общих его установок. Что бы вы или ваши друзья о нем ни говорили, при всем почтении, госпожа Шитоки! – почти сердито закончила миссис Пайтон.

– И все же позвольте, – сказала Госпожа, – я не могу не отметить еще кое-какого обстоятельства, гораздо более важного, чем вопрос о всесилии. Вы позволите?

– Ради этого мы и собрались здесь, верно, – кивнула хозяйка. – Во имя Создателей, я не хотела вас прерывать.

Теперь она даже смутилась и, чувствуя потребность в новой порции размышления, протянула руку к графину.

– Итак, – таинственно продолжила госпожа Шитоки, – возможно, есть еще одно опущение.

– Какое же, какое? – наперебой стали спрашивать гости.

– Вы все знаете – Корабль и его общество имеют обширную историю, которая близится к завершению, – гордо начала Шитоки. – С другой стороны, об обществе Америго и его порядках мы можем судить лишь по художественным текстам, по некоторым частностям, которые дают увидеть Создатели, а из этого не составить ни малейшего понятия о том, как будет совершаться стратификация прибывших.

Для важности момента она употребила редкое слово из числа тех, которыми начинял газетные страницы мистер Соулман, поэтому многие в недоумении смолкли. Шитоки, дождавшись, пока останется только журчание водопада, перешла к удобопонятному изложению своей мысли.

– Существует вероятность, что наши заслуги – а я вижу среди вас людей, известных высокими заслугами – потеряют значение, как только ноги коснутся благодатного берега. Другой старинный слух гласит, что точные сведения об этом были исключены из текста главного писания при переводе.

– Разве само прибытие не награда за эти заслуги? – удивился один из мужчин, сопровождавших миссис Спарклз и Саймона.

– Я говорю не только о нем, но и о новой жизни, которая за ним последует, – уточнила Госпожа. – А выстроить жизнь, которая будет длиться многие и многие века без конца, не менее важно, чем заслужить ее. Вы не находите?

И в зале опять водворилась задумчивость.

– Не томите, пожалуйста, – взмолилась миссис Пайтон и благоприлично рыгнула себе в кулачок.

Госпожа многозначительно подняла толстый палец с голубым кольцом.

– Взять самый безобидный пример. Плоды растений острова – это высшее Благо! Нельзя даже сравнивать их с тем, чем мы питаемся здесь, – во всяком случае, так предлагается думать, – но все же и до этих плодов придется еще дотянуться, а кто вызовется на это скучное дело, если все будут заняты какими-нибудь другими плодами, более доступными?

– Мы будем ходить за ними по очереди, – предположила какая-то собственница, сидящая буквально на двух стульях.

– По очереди? – переспросила Шитоки, измеряя ее взглядом.

– А почему нет... Да и в конце концов, там всегда жили люди. Кто-нибудь собирал для них... почему ему и нам не служить?

– Странно надеяться, что кто-то из местных жителей будет чувствовать какую бы то ни было обязанность к пришельцам. Желания – несомненно, но обязанность! На первых порах он может и поухаживать за дорогими, долгожданными гостями, но чтобы служить им все время! Для этого он будет вынужден так или иначе пренебрегать теми, кто делит с ним землю Америго сотни и тысячи лет, то есть своим прошлым, настоящим и будущим.

– Сдается мне, что разговор идет не о фруктах, – настороженно лязгнула мисс Бриан.

– Вот именно. И ни о какой очереди говорить нет смысла, это просто смешно. Хорошо соблюдать очередь в игре; в быту это совсем не так удобно, а главное, несправедливо. Корабль наш прекрасен тем, что каждый здесь находится на своем месте, несет ту службу, которой достоин, и подчиняется тому, кто мудрее и сильнее его.

– Нетрудно же вам судить обо всех сразу, – усмехнулся кто-то с другого конца стола.

– Нас судят, разумеется, только Создатели, – парировала это госпожа Шитоки. – На Корабле ни одна вещь не может быть против их воли. Не будет ошибкой сказать, что Корабль и есть живое воплощение этой воли. Остров высших Благ, понятно, – это свободная воля, существование, которое определяет себя само, не прибегая к Заветам и вообще к посредничеству между творцами и их творениями. Иными словами – мы будем предоставлены сами себе, как дети без учителя... представляете?

И они представили, и некоторые решили еще помочить горло.

– Когда вечно юному королю надоест восседать на троне, – сказала Шитоки, – он уступит его своему вечно юному сыну. Если девочке с кривыми ногами и большим носом предписано стать властителем над целой палубой, полной мужчин – она добьется этого сверх всякого ожидания. Но сумеем ли мы договориться между собой так же, как дети острова и дети Корабля? Всегда можно ручаться за благоразумие каждого в этой зале, но люди, населяющие вон те великолепные здания...

Она повела рукой к аркам, из которых был виден Запад Нихонии.

– А я не считаю, что в этой стратификации, как вы ее называете, сохранится надобность. К чему нам ваша стратификация, когда в руках высшие Блага?

Шитоки не пришлось даже вытягивать шею, чтобы встретиться взглядом с возразившим. Мартин Блюмеллоу имел весьма солидные габариты, и его лысина возвышалась в ряду благонамеренно-любопытных голов над столом.

– Я возьму моих женщин, – он указал в сторону игривых фигур на воде, – и пойду кормиться вместе с ними – уж в этом, по-вашему, смысл есть? И зады мы вытрем друг другу сами, без усложнения жизни.

Госпожа снисходительно улыбнулась.

– Пусть даже так, но всякому людскому обществу нужна структура. Структура в нем нужна и вам лично, и вы, перестав себя сдерживать, поймете это рано или поздно.

– Я выбираю равное благополучие, – пробасил Блюмеллоу и запустил пальцы в вазу с желейными шариками. – А слухи, домыслы – ваши или чьи-то еще – это все почва для праздных сомнений. Думаете, Создатели могли позволить вашим предместникам дать Кораблю поддельную Книгу Заветов? Вздор. – И отправил в рот сразу полдюжины шариков.

– Я не настаиваю, – кивнула Шитоки. – Свободная воля диктует свободную логику – так что я не исключаю ничего заранее; повторю, есть только вероятности, а я ищу разные мнения, развлекаю себя и вас... в пределах благопристойности. И все-таки? – вопросительно поглядела она на гостей.

Но никто не хотел продолжать этот спор; Госпожа из Нихонии говориладовольно убедительно, и все присутствующие уже побаивались новых ее мыслей. Вместоэтого гости со свежим азартом принялись за угощения, важные, но не столь многозначительныебеседы и обмен вежливыми улыбками. Наблюдая за этим, госпожа Шитоки и сама сталачаще похихикивать, что было больше похоже на противный скрип старой швейной машинки,чем на смех, и снова говорить, что выходило у нее куда благозвучнее.