7 глава

Однажды после уроков Антон задержался, чтобы забрать забытый в кабинете учебник. Когда он вернулся, дверь была приоткрыта, и он услышала голоса. Голос Арсения Сергеевича и завуча.

"...с Шастуном просто не нашли общего языка, — ровно говорил Попов. — Слабый ученик, с нежеланием работать. Но я стараюсь не обращать внимания, чтобы не провоцировать".

Антон замер за дверью, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Это была ложь. Холодная, расчётливая, выверенная ложь. Он превращал его в проблемного, в лентяя, снимая с себя всякую ответственность.

Он не вошёл в кабинет. Он просто развернулся и ушел, оставив учебник там. В тот вечер он не готовил уроки. Он сидел на кровати в темноте и смотрел в одну точку. Внутри него что-то сломалось. Окончательно.

Он больше не чувствовал ни злости, ни обиды. Лишь огромную, всепоглощающую усталость и пустоту. Будто из него вынули все внутренности и набили ватой.

На следующее утро он снова пришёл в школу. Он сел за свою парту. Он смотрел на доску и на строгого, красивого мужчину, который вёл урок. Но его глаза были пусты. Он понял правила этой игры. Он был песчинкой, а Арсений Сергеевич — неумолимой стихией. И нельзя выпросить пощады у урагана. Можно только спрятаться и надеяться, что он пронесётся мимо.

Но ураган, казалось, обосновался здесь навсегда. И в его центре, в зоне мёртвого штиля, стоял один-единственный человек, медленно превращающийся в призрака.

Это было самое изощренное наказание — быть вынужденным ежедневно созерцать такую красоту, которая тебя ненавидит.

Арсений Сергеевич у доски был идеален. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь пыльное окно, выхватывал идеальный контур его скулы, касался угла строгих губ. Длинные пальцы державшие мел, двигались с грациозной уверенностью. Когда он поворачивался, чтобы что-то написать, линия его спины и плеч в идеально сидящем пиджаке была безупречной. Он был живой скульптурой, воплощением холодной, нечеловеческой гармонии.

И Антон ловил себя на том, что замирает, заворожённый этим зрелищем. На секунду забывая про боль в боку, про тяжесть в груди. Его сердце делало глупый, предательский толчок, а в голове проносилась короткая, яркая вспышка: "Какой же он…"

И тут же, будто ошпаренный, он отстранялся. Потому что следом за этим приходило другое.

Он видел, как эти прекрасные губы, только что рисовавшие в его воображении что-то невозможное, складывались в тонкую, презрительную усмешку, когда учитель бросал взгляд в его сторону. Он видел, как эти ясные, голубые, как горные озёра, глаза замораживались ледяной коркой, встречаясь с его взглядом. Он видел, как эти изящные пальцы выводили в его тетради красную цифру, которая была не оценкой, а приговором.

И его начинало трясти. Тихо, изнутри.

Красота Арсения Сергеевича была подобна лезвию изысканного кинжала — им можно было любоваться, но оно было создано, чтобы причинять боль. И Антон чувствовал на себе его острие каждый день.

Его бесило. Бесило до дрожи в коленях, до сжатых в бессильных кулаках ладоней.

Его бесила эта несправедливость. Бесило это спокойное, уверенное превосходство. Бесило то, что он, Антон, был для этого человека всего лишь помехой, пятном на идеальной картине его урока. Его бесило собственное бессилие. И больше всего его бесило то, что, несмотря ни на что, он не мог просто взять и возненавидеть его полностью. Ненависть была бы чистым, простым чувством. А это… это была гремучая смесь из страха, обиды, несправедливого восхищения и острого, постыдного влечения.

Он ловил себя на том, что в его тетрадях, на полях, рядом с бездушными конспектами, его рука сама выводила абрисы — чёлку, падающую на лоб, резкую линию брови, разрез глаз. Он тут же яростно зачёркивал их, рвал страницу, чувствуя жгучий стыд.

После одного особенно унизительного урока, когда Арсений Сергеевич в очередной раз проигнорировал его поднятую руку, Антон заперся в школьном туалете и, тяжело дыша, ударил кулаком по кафельной стене. Тупая боль в костяшках на секунду перекрыла ту, что была у него внутри.

Он смотрел на своё искажённое от ярости и боли отражение в потускневшем зеркале. Высокий, тощий, нелепый. С кудряшками, которые теперь казались ему признаком не миловидности, а дурацкой инфантильности. С синяком под глазом, который он снова списал на "падение".

Рядом с безупречным Арсением Сергеевичем он чувствовал себя грязным, рваным, ни на что не годным. И этот контраст разрывал его на части.