6 глава
В конце урока Арсений Сергеевич, как обычно, бросил, обращаясь ко всем:
— Работы разобраны. Кому интересны замечания — подойдите на перемене.
К его столу выстроилась небольшая очередь. Антон не двинулся с места. Он просто сидел, глядя в окно, пока класс не опустел. Он не хотел слышать его голос, не хотел видеть его красивое, безразличное лицо. Он знал, что услышит там — "мелкие недочёты", "неточности", которые для других сошли бы за сущие пустяки.
Он медленно встал, сунул тетрадь в рюкзак и побрёл к выходу. Тяжесть в рёбрах сменилась другой тяжестью — давящей, гнетущей, поселившейся глубоко внутри. Он вышел из школы и постоял на том же месте, что и вчера.
"Четвёрка". Он должен был радоваться. Но вместо этого ему было невыносимо горько. Потому что он понимал — правила игры изменились. Теперь он должен был бороться не только с учебным материалом, но и с предвзятостью человека, чьё мнение стало для него важнее, чем он сам мог признаться. И в этой борьбе не было шансов на победу. Только на временные, унизительные перемирия, купленные ценой его собственного достоинства.
Четверка в дневнике не принесла ни облегчения, ни спокойствия. Отец, увидев оценку, лишь хмыкнул и бросил: "Четыре? Мало. Пятёрка чтобы была". Мать молча поставила перед ним тарелку с супом. Её молчание было таким же безвкусным. Антон сидел, склонившись над едой, и чувствовал, как эта "четвёрка" — эта жалкая, нечестная подачка — горит у него в рюкзаке позорным пятном.
В школе он стал ещё тише, ещё незаметнее. Он превратился в тень, скользящую по коридорам, в безмолвный силуэт за последней партой. Он боялся лишний раз пошевельнуться, боялся сделать вдох громче, чем нужно, чтобы снова не привлечь к себе внимание этих ледяных голубых глаз.
Но Арсений Сергеевич, казалось, больше не нуждался в открытых придирках. Его методы стали тоньше, оттого — больнее. Теперь он просто игнорировал Антона. Полностью.
На уроке, обходя класс с вопросами, он взглядом скользил по Антону, как по пустому месту, и обращался к следующему ученику. Когда Антон, собравшись с духом, все же поднимал руку, чтобы ответить, учитель делал вид, что не замечает его, или, встретившись с ним взглядом, тут же отводил его в сторону, как-будто перед ним было грязное окно. Рука Антона опускалась обратно на парту, тяжёлая и бесполезная.
Он стал невидимкой. Призраком в собственном классе.
И эта тишина, это тотальное, демонстративное отсутствие внимания ранило куда сильнее, чем колкости и заниженные оценки. Потому что "тройка" или замечание — это все-таки признание его существования. А это... это было стирание. Отрицание.
Он ловил на себе взгляды одноклассников — кто-то с любопытством, кто-то с жалостью, а кто-то с презрением. Они видели, что с ним происходит. Они понимали, что он впал в немилость, и старались держаться подальше, чтобы тень учительского гнева не пала и на них.