15 глава
Теперь на уроках истории он не искал ответа в глазах учителя. Он отчаянно старался не смотреть на него, утыкаясь в учебник, чувствуя, как горит лицо. Он избегал оставаться с ним наедине после уроков, пулей вылетая из класса, лишь бы не подвергать себя искушению и не рисковать.
Но бежать от самого себя было невозможно. По ночам, в тишине своей комнаты, он предавался самым опасным и болезненным фантазиям. Он представлял, как подходит к нему и говорит... что? Что он влюблён? Смешно. Немыслимо. Он представлял, как эти губы, складывавшиеся в усмешку, вдруг касаются его... и тут же с силой тряс головой, пытаясь стряхнуть этот образ, чувствуя прилив жгучего стыда.
Он влюблялся в человека, который был воплощением всего, что делало его жизнь невыносимой: власти, недосягаемости, безразличия. И в этом был какой-то извращённый, жестокий смысл. Это была пытка, которую он добровольно взвалил на себя поверх всех остальных.
И самое ужасное было в том, что даже осознавая весь этот кошмар, он не мог остановиться. Он ловил себя на том, что в самой глубине души, в самой потаённой её части, ему хотелось, чтобы этот лёд между ними растаял. Чтобы тот понимающий взгляд стал для него постоянным. Чтобы те осторожные, бережные прикосновения повторились.
Это было безумием. И он сходил с ума, день за днем, не в силах ничего с этим поделать.
День и так был прожит на нервах, каждый из которых был натянут струной. Отец встретил его на пороге. От него разило дешёвым пивом и злобой.
— Опять по подворотням шлялся, тварь бестолковая? — сиплый голос, удар по затылку, резкий, оглушающий. — Чтоб тебя нигде не было, когда я прихожу!
Это было последней каплей. Обида, копившаяся неделями — и от отцовских побоев, и от молчания матери, и от этой невыносимой, запутанной ситуации с Арсением Сергеевичем — хлынула наружу. Слёзы, которые он всегда сдерживал, подступили к горлу комом. Он не сказал ни слова, резко развернулся и выбежал из квартиры, хлопнув дверью так, что стеклянная вставка задребезжала.
Он бежал. Бежал по грязному асфальту, не разбирая дороги. Дождь, начавший накрапывать, смешивался со слезами на его лице. Он не видел ничего перед собой, лишь размытые пятна фонарей и тёмные силуэты домов. Он просто бежал, пытаясь убежать от всего: от дома, от школы, от самого себя.
И тогда он врезался во что-то твёрдое и тёплое. Сильный толчок, он едва не упал, но чьи-то руки схватили его за плечи, удерживая на ногах.
— Осторожнее, — прозвучал над ним знакомый, низкий голос, в котором слышалось удивление.
Антон поднял голову, и сердце его провалилось куда-то в пятки. Перед ним стоял Арсений Сергеевич. В тёмном пальто, с каплями дождя на чёрных волосах. Его лицо, освещённое уличным фонарем, выражало не строгость, а скорее озадаченность.
И тут Антон понял, что не может говорить. Он мог только стоять и дрожать, по его лицу ручьями текли слёзы, смешанные с дождём, и он был не в силах их остановить. Вся его боль, все унижение и страх были выставлены напоказ перед тем, кого он меньше всего хотел видеть в такой момент.
Руки на его плечах не отпустили. Напротив, их хватка изменилась — из удерживающей стала... поддерживающей.
— Антон, — тихо произнёс Арсений Сергеевич. Не "Шастун". Антон. — Что случилось?
Этот простой вопрос, заданный без привычной холодности, без осуждения, добил его окончательно. Он просто покачал головой, беззвучно рыдая, чувствуя, как его колени подкашиваются.
И тогда случилось невероятное. Арсений Сергеевич не оттолкнул его. Не прочитал нотацию. Он просто... позволил ему стоять так, под дождем, всё ещё придерживая за плечи, давая ему время прийти в себя. И в этой молчаливой поддержке, в этом неожиданном участии, было больше тепла, чем он получал за все последние годы.
И сквозь леденящий холод обиды и отчаяния, сквозь дрожь и стыд, в самой глубине его существа, робко, но настойчиво запархали те самые предательские бабочки. От близости этого человека. От низкого звука его голоса. От простого человеческого жеста в тот миг, когда ему было хуже всего. Это было ужасно. И прекрасно. И от этого становилось только страшнее.
Он стоял, не в силах вымолвить ни слова, пока рыдания не стали понемногу стихать, оставляя после лишь дрожь и горький ком в горле. Дождь мочил его волосы и куртку, но руки Арсения Сергеевича на его плечах были тёплым якорем в этом хаосе.