25 глава
Он вёл его, пятился с ним по коридору, не отпуская из объятий, ведомый долгими месяцами тоски. Его поцелуи стали ещё настойчивее, ещё откровеннее, в них было обещание и требование одновременно.
Арсений слабо сопротивлялся, но его тело предавало его. Каждое прикосновение Антона заставляло его гореть, а разум — отключаться. Его собственные руки, уже не пытаясь оттолкнуть, снова обвились вокруг него, прижимая к себе.
— Мы... это неправильно... — попытался он ещё раз, но в его голосе уже не было убежденности, а лишь сломленный, полный желания стон.
Протесты тонули в гуще поцелуев, в пылу прикосновений. Стена долга и ответственности, которую Арсений так старательно выстраивал, треснула и рухнула под натиском этой юной, неистовой и такой желанной любви. И в этот миг ему, как и Антону, стало глубоко плевать на всё, кроме них двоих в тишине его квартиры.
Его протесты растворялись в гуще поцелуев, как сахар в кипятке. Арсений чувствовал, как последние остатки воли тают под натиском этой юной, неистовой страсти. Он сдался. Сдался не с поражением, а с облегчением, позволив тому пламени, что пожирало его изнутри, вырваться наружу.
С лёгким, почти невесомым движением, он перехватил инициативу. Одной рукой он притянул Антона ещё ближе, а другой обхватил его под коленями и на мгновение приподнял, унося вглубь квартиры. Антон, захваченный врасплох, обвил его шею руками, беззвучно и доверчиво.
Арсений шагнул через порог спальни и опустил его на широкую кровать. Теперь он нависал над ним, его голубые глаза, всегда такие ясные, были затуманены страстью.
— Антон... последний раз... мы можем остановиться... — прошептал он, его пальцы уже расстёгивали пуговицы на рубашке парня, обнажая бледную, усеянную старыми синяками кожу.
— Не останавливайся, — взмолился Антон, его руки уже стягивали пиджак с плеч Арсения, затем принялись за его собственную рубашку. — Пожалуйста...
— Ты такой юный... — голос Арсения сорвался, когда пальцы Антона коснулись его обнажённой груди.
— А ты — такой красивый, — выдохнул Антон в ответ, заглядывая ему в глаза с таким обожанием, что у Арсения перехватило дыхание.
Это был конец всем спорам. С этого момента слова потеряли всякий смысл. Оставался только шёпот кожи, прерывистое дыхание и тени, пляшущие на стенах в такт их стремительному, неудержимому ритму. Арсений вёл его, опытный и уверенный, а Антон отдавался полностью, слепо доверяя каждому прикосновению, каждому поцелую, растворяясь в давно желанной реальности, где не было ни прошлого, ни будущего, а только они — учитель и ученик, переступившие через все границы.