11 глава

Дверь закрылась за ним, оставив Антона в полной тишине. Он медленно сполз по стене на пол, сжавшись в комок. Он солгал. И Арсений Сергеевич, конечно, в это не поверил. Но он отступил. И в этом отступлении не было ни капли сострадания — лишь отстранённость человека, который решил больше не тратить силы на безнадёжный случай.

Антон закрыл глаза, вдыхая запах пыли. Он чувствовал себя окончательно разбитым и бесконечно одиноким. Он защитил свою уродливую тайну, но цена этому оказалась слишком высокой — он навсегда остался в его глазах лживым, неуклюжим и жалким. И эта мысль была почти так же горька, как и правда, которую он так тщательно скрывал.

Дорога домой была серой и беззвучной, будто кто-то выключил звук в мире. Каждый шаг отдавался в висках тупым эхом. В ушах у Антона всё ещё стоял тот холодный, разочарованный голос: "Ясно. Тогда будь осторожнее". Он солгал. И он был уличён в этой лжи, даже без слов.

Он открыл дверь в квартиру с ощущением, будто входит в камеру. Запах вчерашней жареной картошки и чего-то кислого ударил в нос. Отец сидел на кухне, спиной к входу. Поставленная перед ним бутылка говорила сама за себя.

— Это кто? — раздался хриплый, узнаваемый оклик.

— Я, — тихо отозвался Антон, пытаясь проскользнуть в свою комнату.

Но отец обернулся. Его лицо было красным, глаза мутными и злыми.

— Чего притих, как мышь? — он встал, пошатываясь, и подошёл ближе. — Опять по школе шлялся? Бестолочь.

Антон молчал, глядя в пол. Он чувствовал, как всё внутри него сжимается в один тугой, болезненный комок.

— Я с тобой разговариваю! — отец схватил его за подбородок, грубо заставив поднять голову. Пахло перегаром и потом. — Что, языка проглотил, двоечник?

— Я не двоечник, — вырвалось у Антона сквозь стиснутые зувы. Слабый, жалкий протест.

Это стало последней каплей.

Щелчок был негромким, но оглушительным. Открытой ладонью, с размаху. Голова Антона резко дёрнулась в сторону, и он отшатнулся, ударившись плечом о косяк двери. Сначала он не почувствовал боли — лишь жжение и тёплую влагу на губе. Он провёл по ней тыльной стороной ладони — пальцы окрасились алым.

— Будешь ещё умничать? — прошипел отец, тяжело дыша.

Антон не ответил. Он просто развернулся и, прижимая руку ко рту, побрёл в свою комнату. Он услышал за спиной бормотание и звон стекла — отец наливал себе очередную.

Дверь в его комнату закрылась. Не хлопнула, а именно закрылась — с тихим, окончательным щелчком. Он прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол. Только тут боль накрыла его — губа распухала, пульсируя с каждым ударом сердца.

Он провёл пальцами по разбитой коже, снова посмотрел на кровь. И тогда потекли слёзы. Тихие, беззвучные, от которых перехватывало дыхание. Он плакал не от физической боли. Он плакал от обиды. От бессилия. От того, что негде спрятаться. Ни в школе, где на него смотрят с холодным презрением. Ни здесь, где его бьют за одно только существование.

Он уткнулся лицом в колени, стараясь заглушить рыдания, превратив их в беззвучные спазмы. Его плечи тряслись, по рубашке растекалось мокрое пятно. Он плакал о том, что его жизнь — это тупик, из которого нет выхода. И самое страшное было в том, что в глубине души он уже почти смирился с этим.

Слёзы сами собой иссякли, оставив после себя пустоту и тяжесть во всем теле. Антон поднялся с пола, двигаясь как автомат. Он снял испачканную кровью рубашку, промыл в тазике с холодной водой разбитую губу. Вода в миске окрасилась в розовый цвет. Он смотрел на это без чувств, будто это происходило не с ним.

Он лег в кровать и повернулся лицом к стене, подтянув одеяло под подбородок. Снаружи доносились приглушённые звуки телевизора и грузные шаги отца. Он не плакал больше. Он просто лежал в темноте, чувствуя, как пульсирует губа, и слушал, как его собственное сердце бьётся ровно и глухо, будто накрытое ватой.

Сон пришёл не сразу, тяжёлый и прерывистый, полный обрывков образов: ледяные голубые глаза, красные цифры в журнале, замахнувшаяся рука отца.