10 глава

Они молчали, и это молчание было гуще стен и тяжелее старых стропил над головой. Арсений Сергеевич стоял, не двигаясь, его фигура в идеальном костюме казалась инородным телом в этом царстве забвения и пыли.

— Что это было, Шастун? — наконец сказал он. Его голос потерял бархатные нотки, став ровным и холодным.

Антон не ответил. Он смотрел на луч света, в котором кружились пылинки, такие же бесполезные и невесомые, как он сам.

— Я задал вопрос, — учитель сделал шаг вперёд. Его туфли мягко ступали по деревянным доскам. — Ты вышел из класса. Без разрешения.

— А вам какая разница? — Антон всё ещё смотрел в луч, но голос его звучал чётко, хотя и тихо. — Я же для вас пустое место. Призрак. Вы сами этого добивались.

Арсений Сергеевич замер. В полумраке Антон увидел, как сжались его пальцы.

— Я требовал от тебя дисциплины. Уважения.

— Вы требовали, чтобы я сломался, — Антон медленно повернул голову и встретился с ним взглядом. В тусклом свете его голубые глаза казались почти серыми. — И знаете что? У вас почти получилось.

Он поднял смятый листок.

— Вы видели, что я всё знаю. Вы видели, но не могли просто поставить оценку. Вам нужно было добить. Устроить показательную порку. Зачем? — его голос дрогнул, но не от страха, а от нахлынувшей горькой ясности. — Что я вам такого сделал? Опоздал в первый день? Нахамил, потому что вы ко мне с первого взгляда стали относиться как к мусору?

Арсений Сергеевич молчал. Его лицо оставалось каменным, но в глазах что-то шевельнулось. Не изумление уже, а что-то более сложное. Осознание.

— Ты не понимаешь... — начал он, но Антон перебил его. Впервые. Нагло и отчаянно.

— Что я не понимаю? Что у вас, наверное, тоже жизнь не сахар? Или что вы просто так, для порядка, всех топите? — он коротко, безрадостно усмехнулся. — Я всё понимаю. Я понимаю, что я для вас — грязное пятно, которое не стирается. Но я не просил вас меня любить. Я просил... — он замолча, переводя дух. — Я просто хотел, чтобы меня оставили в покое.

Он отшвырнул от себя листок с тестом. Белый комок пролетел в луче света и бесшумно приземлился на пол, в пыль.

— Вот. Забирайте. Ваша победа. Ставьте двойку. Поставьте кол. Мне всё равно.

Он закрыл глаза, ожидая взрыва. Ожидая, что его вытащат отсюда за шиворот, отведут к директору, исключат. Он был готов ко всему.

Но вместо этого он услышал тихий, невероятный звук. Скрип половицы.

Арсений Сергеевич опустился на корточки перед ним. Они оказались на одном уровне. Так близко. Антон почувствовал лёгкий, холодный аромат его парфюма.

— Твой синяк, — тихо сказал Арсений Сергеевич. Его голос потерял всякую строгость. Он был просто... констатирующим. — Ты не падал, да?

Антон резко открыл глаза. Они были в сантиметрах друг от друга. Он видел каждую ресницу, каждую морщинку в уголках этих глаз. Он видел, что в них не было ни насмешки, ни гнева. Было что-то неуловимое. Что-то, от чего сердце Антона не заколотилось в страхе, а просто... остановилось.

Он молчал, не в силах вымолвить ни слова, не в силах отвести взгляд. И в этой тишине, в пыльном воздухе старого чердака, что-то надломленное между ними сдвинулось с места, сделав следующий шаг в неизвестность.

В этих близких голубых глазах он не видел теперь злобы — лишь настороженное, пристальное внимание. Сердце Антона, замершее было, снова забилось, посылая приливы жара к вискам.

Он не отвечал, сжимая и разжимая пальцы. Признаться? Выложить этому человеку, который только что был его мучителем, свое самое постыдное и больное? Нет. Никогда. Стена, которую он выстраивал внутри, была прочнее.

Он опустил голову, пряча лицо в тени, падающей от его же кудрей.

— Упал, — выдавил он, и голос прозвучал хрипло и неестественно. Он заставил себя поднять взгляд, встретиться с тем пронзительным взором, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — В темноте. На лестнице. Я же неуклюжий, вы сами это видите.

Он попытался вложить в свои слова вызов, но получилось лишь жалко и глупо. Он видел, как взгляд Арсения Сергеевича стал ещё более пристальным, изучающим. Учитель не отводил глаз, будто пытался прочитать правду, спрятанную за дрожащими ресницами и сжатыми кулаками.

Внезапно Арсений Сергеевич медленно выпрямился, вновь обретая свою привычную высоту и дистанцию. Тень от его фигуры снова накрыла Антона, но теперь в ней читалась не угроза, а нечто иное — холодное разочарование или, возможно, досада.

— Ясно, — произнёс он, и его голос снова стал гладким и безразличным, тем самым, от которого сжималось сердце. — Тогда будь осторожнее. Недисциплинированность в мыслях приводит к недисциплинированности в движениях.

Он развернулся и сделал шаг к выходу, его пятки гулко стучали по деревянным доскам.

— Уроки не пропускай, Шастун. И приведи себя в порядок.