18 глава

На следующий день в классе было пусто. Не физически — парты были заняты, но место у окна, где всегда сидел Антон, зияло пустотой. Арсений Сергеевич, войдя в класс, заметил это сразу. Его взгляд на секунду задержался на пустой парте, и что-то внутри него сжалось — холодный, неприятный комок.

Урок прошёл на удивление ровно. Слишком ровно. Не было этого напряжённого ожидания, не было взгляда, который он то ловил, то избегал. Не было того, кто, даже молча, заполнял собой пространство. И в этой тишине, в этом отсутствии, отчётливо зазвучали его собственные вчерашние слова.

"Выбрось всю эту чушь из головы."
"Это неправильно. Это неприятно."

Он говорил резко, руководствуясь шоком, профессиональным долгом и… страхом. Да, страхом. Страхом перед этими слухами, перед их последствиями для них обоих. Но сейчас, глядя на пустое место, он с ужасом представил себе лицо Антона — не то, застывшее в обиде и горечи вчера, а то, что было раньше. Испуганное, с синяками, с дрожащими руками. Мальчик, который "падал". Мальчик, у которого, как он теперь не сомневался, дома был ад.

А что, если эти слухи — всего лишь слухи? Что, если он, взрослый человек, учитель, обрушил всю свою холодную ярость на того, кто и так был изранен? Он представил, как его слова, такие "правильные" и "логичные", вонзились в того, для кого его редкие проявления участия, возможно, были единственным лучом света.

Жестокий. Он был жестоким. Сначала — равнодушной жестокостью придирок, потом — резкой жестокостью отторжения. И под маской профессиональной этики скрывалась самая обычная трусость.

Мысль о том, что Антон сейчас не в школе из-за него, отзывалась в нём тупой болью. Он не должен был так реагировать. Он мог бы найти другие слова. Мог бы отнестись к этому тоньше. Мог бы, чёрт возьми, просто проигнорировать слухи, вместо того чтобы подтверждать их своей резкой реакцией.

Он смотрел в окно на серое небо и видел не его, а другое — заплаканное лицо в свете фонаря. И впервые за долгое время Арсений Сергеевич почувствовал не раздражение, не гнев, а острое, грызущее чувство вины. Он переборщил. И теперь ему предстояло иметь дело не только с пустой партой, но и с этим неприятным осознанием в собственной груди.

Антон лежал лицом к стене, вцепившись пальцами в подушку. Глаза его были красными и опухшими, а в горле стоял знакомый горький ком. В комнате царила звенящая тишина, изредка прерываемая сдавленными всхлипами, которые он уже не мог сдержать.

Он не пошёл в школу. Не смог. Мысль о том, чтобы встретиться с ледяным взглядом Арсения Сергеевича, слышать его холодный, отстраненный голос, была невыносимой. Вчерашние слова жгли его изнутри, как раскалённое железо. "Это неправильно. Это неприемлемо."

Каждое слово было ударом. Но самый страшный удар заключался не в них, а в тоне. В том абсолютном, бесповоротном отвращении, которое сквозило в каждом звуке. Он был для него чем-то грязным, постыдным, ошибкой, которую нужно исправить.

И всё же.

Сквозь обиду, сквозь боль, сквозь унижение пробивалось другое, ещё более мучительное чувство. Он по-прежнему видел его лицо. Эти идеальные черты, острый взгляд, красивый изгиб губ. Он вспоминал те редкие моменты, когда этот взгляд смягчался, а в голосе появлялись нотки участия. Вспоминал, как те же самые руки, что ставили в журнал двойки, аккуратно обрабатывали его рану.

Он любил его. Всё ещё любил. Безнадежно, отчаянно и так глупо. Эта любовь была клубком из боли и нежности, обиды и тоски. Он ненавидел его за жестокость, но обожал за ту крупицу тепла, что тот ему когда-то показал.

Он плакал не только из-за того, что его отвергли. Он плакал из-за того, что даже будучи отвергнутым, он не мог перестать чувствовать. Не мог вырвать его из своего сердца. Он был привязан к нему всеми своими ранами — и теми, что нанёс он сам, и теми, что он попытался исцелить.

Повернувшись на спину, он уставился в потолок. Где он сейчас? В школе. Ведёт урок. Смотрит на его пустую парту. Испытывает облегчение? Или… или что-то ещё?

Антон сжал кулаки. Нет. Он, наверное, даже не заметил его отсутствия. Или заметил и был рад. Он выбросил его из головы, как и велел ему самому.

Ещё одна тихая, горькая слеза скатилась по виску и впиталась в подушку. Он был один. Совершенно один со своей запретной, неправильной любовью к человеку, который презирал его за саму возможность этой любви. И не было никого, кто мог бы его понять.