17 глава

Слух, как ядовитая лоза, пополз по школе с пугающей скоростью. Кто-то видел, как Антон выбежал от Арсения Сергеевича в слезах в тот вечер. Кто-то заметил, как учитель перестал его травить. Кому-то просто не хватало острых ощущений. И вот уже в воздухе витало шёпотом переданное: "Шастун влюбился в Попова".

Антон почувствовал это сразу — на себе задержались взгляды, кто-то неуместно хихикнул за его спиной. Ледяная волна стыда накатила на него. Худший из его кошмаров становился реальностью.

Арсений Сергеевич, казалось, уловил этот шёпот одним из первых. Его реакция была мгновенной и безжалостной. На следующем же уроке он снова стал тем самым ледяным небожителем, каким был в самом начале. Его взгляд, едва скользнув по Антону, становился остекленевшим и пустым. Он снова начал придираться к мелочам, его голос обрёл знакомые металлические нотки. Стена, которая едва начала давать трещины, была не просто восстановлена — она стала выше и толще.

Антон сидел, сжавшись, чувствуя, как сгорает заживо от унижения. Он пытался поймать взгляд учителя, чтобы хоть как-то извиниться, объясниться, но тот упорно смотрел сквозь него.

И когда прозвенел звонок, раздался тот самый приговор:
— Шастун, останься.

Сердце Антона упало. Одноклассники, перешептываясь, поспешно ретировались, бросая на него полные любопытства взгляды.

Когда дверь закрылась, в классе воцарилась гробовая тишина. Арсений Сергеевич стоял у своего стола, не садясь. Его осанка была прямой, а лицо — каменным.

— До меня дошли некоторые… разговоры, — начал он, и каждый его звук был отточен, как лезвие. — Я не знаю, что у тебя в голове, Антон, и откуда взялись эти нелепые слухи. Но я должен быть предельно ясен.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в самое нутро.

— То, о чём шепчутся в коридорах — абсурд. И если в этом есть хоть капля правды, это должно прекратиться. Немедленно.

Антон стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

— Ты мой ученик. Я — твой учитель. Между нами не может и не должно быть ничего, кроме учебного процесса, — его голос был безжалостно логичным и холодным. — Ты должен выбросить всю эту чушь из головы. Это неправильно. Это неприемлемо.

Каждое слово било точно в цель, разбивая вдребезги все те хрупкие надежды, что он так глупо лелеял.

— С сегодняшнего дня все лишние контакты между нами прекращаются. Я не хочу видеть тебя после уроков без крайней, учебной необходимости. Я не хочу слышать никаких намёков. Ты понял меня?

Антон смог лишь кивнуть, не в силах вымолвить ни слова. Горло сжалось до боли.

— Прекрасно, — Арсений Сергеевич отвернулся, демонстративно начав собирать бумаги на столе. Разговор был окончен. — Уроки, Антон. Займись уроками. Это единственное, что должно тебя волновать. Свободен.

Антон повернулся и вышел из кабинета. Он шёл по пустому коридору, и внутри у него была такая же пустота. Бабочки умерли. Надежда исчезла. Осталась лишь леденящая ясность: он перешёл невидимую черту и был отброшен назад с такой силой, что, казалось, уже никогда не поднимется. Его маленький, хрупкий мир, который только начал обретать краски, снова стал чёрно-белым и безжалостным.