4 глава
Последний звонок прозвенел для Антона как погребальный колокол. Он медленно, будто на него взвалили мешок с камнями, собрал учебники в потрёпанный рюкзак. Одноклассники шумной гурьбой вышли в коридор, их смех и возбуждённые голоса были будто из другого измерения — яркого, нормального, куда ему не было хода.
Он вышел из школы и постоял на ступеньках, глядя на серое небо. Дождь прекратился, но воздух был влажным и холодным, пробирающим до костей. Каждый шаг по пути домой отдавался в виске тупой, нарастающей болью. Он шёл медленно, растягивая эти последние минуты свободы. Прохожие, спешащие по своим делам, не замечали высокого тощего парня с кудрявыми волосами и пустыми глазами, в которых застыла тихая паника.
Подойдя к подъезду своей хрущёвки, он замедлил шаг. Из окна его квартиры на третьем этаже не доносилось ни звука. Эта тишина была самой страшной. Она могла означать что угодно: что отец ещё спит, что он уже в стельку пьян и безмолвен, или что он трезв и зол, копя ярость для вечернего "воспитания".
Ключ повернулся в замке с оглушительным щелчком. Антон замер на пороге, прислушиваясь. В квартире пахло затхлостью, вчерашним супом и чем-то едким — алкогольным перегаром.
— Это кто? — раздался из гостиной хриплый, узнаваемый голос. Голос, от которого по спине пробежали мурашки.
— Я, — тихо ответил Антон, заходя и стараясь быть как можно незаметнее.
Отец сидел за кухонным столом. Перед ним стояла пустая бутылка из-под пива и полная стопка. Его глаза были мутными. Он смотрел на Антона оценивающим, тяжёлым взглядом.
— Ну что, выдающийся? Как там успехи в науках? — он икнул, отвратительно пахнув перегаром. — Дневник.
Это не был вопрос. Это был приказ. Руки Антона задрожали, когда он расстегнул рюкзак и вытащил синенькую книжечку. Он протянул её, глядя в пол.
Отец молча листал страницы. Его пальцы, толстые и неуклюжие, замерли на сегодняшней дате. На "тройке" по истории.
— Три? — он произнёс это слово с тихим, шипящим презрением. — Опять три? Я тебя по-хорошему спрашиваю, балбес? На работе пашу, а ты... ты даже нормально учиться не можешь?
Он поднялся из-за стола. Высокий, грузный, он затмевал собой весь свет из окна. Антон инстинктивно отступил на шаг, прижимая к груди рюкзак, как щит.
— Пап, я...
Удар был стремительным и точным — открытой ладонью по голове. Звон в ушах. Слёзы выступили на глазах помимо воли.
— Молчать! — проревел отец. — Ничего ты не знаешь! Ни на что не годишься! Только деньги на тебя переводить!
Второй удар — кулаком в плечо, туда, где уже был синяк. Боль, острая и горячая, пронзила тело. Антон отлетел к стене, сдерживая стон. Он не плакал. Он уже разучился плакать от боли. Он просто смотрел на отца расширенными от ужаса глазами, чувствуя, как по щеке течёт предательская слеза.
Из спальни вышла мать. Она посмотрела на них — на разъярённого мужа и прижавшегося к стене сына — и, ничего не сказав, прошла на кухню. Через секунду донёсся звук включённого крана и звон посуды. Её молчание было громче любого крика. Оно было согласием.
Отец, тяжело дыша, плюхнулся обратно на стул и налил себе очередную стопку.
— Чтобы завтра пятёрка была, тварь бестолковая, — бросил он, отворачиваясь. — Иди с глаз моих долой.
Антон, не разгибаясь, взял портфель, побрёл в свою комнату. Он закрыл дверь, не защёлкивая — щёлчок мог спровоцировать новый приступ гнева — и прислонился лбом к прохладной поверхности. Тело горело от боли и унижения.
Он медленно сполз по двери на пол, обхватив колени руками. В темноте его кудрявые волосы сливались с тенями. Из груди вырвался тихий, сдавленный стон. Он думал о строгом голубом взгляде Арсения Сергеевича. Об этом холодном, красивом лице. О том, как однажды, всего один раз, этот взгляд мог бы быть не осуждающим, а... каким-то другим.
Но это была лишь очередная больная фантазия. Реальность же была здесь, в тёмной комнате, с синяками на теле и с горечью на губах. И завтра всё должно было повториться снова.