Глава третья. Падающие звёзды

Иггдрагард действительно был железной клеткой – клеткой, что оставалась вдали, растворяясь среди темнеющих облаков и рассветного неба. Но свобода, обретённая за её пределами, оказалась леденящим, ошеломляющим ужасом.

Мильферак вцепилась в чешую так, что пальцы онемели, а ветер вырывал слёзы из глаз, унося их в кипящую фиолетовую бездну под ними. Она не кричала. Горло было стиснуто тисками чистого животного инстинкта. Её мир сузился до рёва воздуха, до ритмичных, мощных точков, от которых содрогалось всё существо дракона, державшего её, и до всепоглощающего чувства падения, которое не прекращалось, даже когда они летели горизонтально.

Чхве Бёль – нет, Ён – не спешил набирать высоту. Он скользил вдоль отвесной стены архипелага, используя хаотичные восходящие потоки, рождавшиеся от столкновения тёплого воздуха машинных залов с ледяным дыханием Бездны. Они пролетали мимо гигантских вентиляционных решёток, из которых валил белёсый пар, мимо светящихся окон мастерских, похожих на соты, мимо причалов, где дирижабли, подобные сонным рыбам, покачивались на тяжёлых тросах. Весь Левиафар предстал перед ней не как город, а как чудовищный, бесконечно сложный механизм, прилепленный к обломкам скал. Рёв турбин, свист пара, лязг цепей — всё это сливалось в один непрерывный, гнетущий гул, фон для их бегства.

Она рискнула взглянуть вниз. Бездна плескалась там, как живое существо — фиолетовое, лиловое, чёрное, прошитое молниями, которые били не сверху вниз, а из стороны в сторону, будто нервные импульсы в гигантском мозге. Иногда в её глубине мелькали смутные, невероятных размеров тени, и Мильферак поспешно отводила глаза, чувствуя, как дрожь пробирается до самых костей.

Только когда Иггдрагард превратился в тусклое скопление огней на фоне огромной, тёмной глыбы соседнего острова Ковадри, дракон наконец развернулся и мощным толчком лап, которых она, зажмурившись, так и не увидела, рванул вверх. Давление вдавило её в чешую. Они врезались в слой холодных облаков. Влажная пелена окутала их, заглушив звуки, оставив только свист ветра и тяжёлое, гулкое дыхание дракона. Мир стал белым, слепым и бесконечно одиноким.

Полёт длился вечность. Солнце, бледное и размытое, проплыло по небу и начало клониться к западу. Холод проникал сквозь плащ и одежду, цеплялся за кости. Ноги и руки онемели от напряжения и постоянной дрожи. Мильферак впала в странное, полудремотное состояние, где страх перемежался с ошеломлённым восхищением. Она летела на драконе. Настоящем драконе. Это был факт, который её сознание отказывалось принять полностью, словно пытаясь запихнуть невероятное событие в тесную коробочку привычного мира. И не могло.

Наконец, ощущение движения изменилось. Дракон начал плавно снижаться, описывая широкие круги. Облака рассеялись, открывая вид на ещё один остров. Но этот был иным.

Он был мёртв.

Сначала Мильферак подумала, что это просто ещё один промышленный кусок, но более старый. Однако, чем ниже они опускались, тем яснее проступали детали катастрофы. Это был не остров, а его обломок. Гигантская шестерня — целая зубчатая передача размером с городской квартал — рухнула на него сверху, словно молот божества-механика. Она вдавила в камень целые улицы, раздавила башни и мосты, намертво приковав к скале своей чудовищной тяжестью. Металл шестерни, покрытый ржавчиной и окалиной, громоздился чёрным, неестественным хребтом. Под ним и вокруг царила гробовая тишина. Ни огней, ни движения дыма, ни проблеска сигнальных огней. Только сумерки, наливающиеся синевой, да вой ветра в искорёженных балках и пустых глазницах окон.

Дракон, изящный и беззвучный, как тень, спланировал к самому краю разрушений, подальше от упавшей шестерни, и коснулся земли на небольшой, засыпанной обломками площади. Приземление было мягким, но Мильферак едва устояла на ногах, когда лапы отпустили её. Колени подкосились, и она рухнула на холодный камень, дрожа всем телом уже не от холода, а от нервной разрядки. Перед глазами плыли круги.

Ощущение твёрдой, неподвижной земли под ногами было и благословением, и проклятием. Казалось, весь мир ещё качался, подрагивал в такт забытому ритму полёта. Мильферак сидела на камнях, обхватив колени, и пыталась загнать обратно в грудь вырывающиеся прерывистые всхлипы. Это была не истерика, а тихая, исчерпывающая реакция на слишком многое, случившееся за один день.

Перед ней воздух заколебался, сгустился. Золотые прожилки света сплелись в знакомую форму, и меньше чем за миг огромный дракон исчез. На его месте, пошатываясь и опираясь на стену полуразрушенного здания, стоял Чхве Бёль. Он выглядел бледнее, чем утром, и дышал тяжело, но на его лице читалось лишь сосредоточение. Он выпрямился, отряхнул плащ, и его взгляд нашёл Мильферак.

И тогда он сделал нечто, чего она никак не ожидала.

Чхве Бёль медленно, с невозмутимой серьёзностью, опустился перед ней на колени. Он положил руки на ног, ладонь к колену, и низко, почти до земли, склонил голову. Его длинные чёрные волосы упали на камни.

— Хозяйка Мильферак, — его голос, обычный, человеческий, прозвучал в гробовой тишине мёртвого города особенно звонко. — Прошу у тебя прощения. Прости мою дерзость. Я отнял у тебя выбор. Я похитил тебя из твоего дома, подверг опасности, заставил пережить страх полёта. Я действовал, как хищник, а не как гость. Мой долг был защитить тебя, а я принёс тебе лишь беду.

Он поднял голову, и в его зелёно-золотых глазах стояла такая неподдельная, глубокая скорбь, что у Мильферак перехватило дыхание.

— И ещё... я лишил тебя дома. Из-за меня ты стала беглянкой в глазах твоего народа. — Он снова склонился в поклоне, на этот раз ещё ниже. — Я не знаю, как искупить эту вину. Но клянусь тебе песней ветра и душами моих предков: когда мы достигнем Ханыль, я сделаю всё, чтобы тебя приняли как самую дорогую сестру. Ты будешь под защитой моего рода. Ты найдёшь новый дом. Я отдам за это свою честь и свою кровь, если потребуется.

Он замер, ожидая. Ветер гудел в развалинах, играя полами его бордового плаща. Мильферак смотрела на его согбенную спину, на эту униженную, величественную позу, и буря внутри неё начала утихать, сменяясь странным, щемящим пониманием. Он не просто извинялся. Он приносил формальные извинения, как вассал перед сюзереном, как виновный перед судьёй. В его мире, видимо, такие вещи имели вес.

— Встань, — наконец сказала Мильферак, и её собственный голос показался ей хриплым и чужим. — Пожалуйста, встань.

Он послушно поднялся, но взгляд его оставался прикованным к земле у её ног.

— Ты должен меня выслушать, Чхве Бёль, — продолжила она, поднимаясь и отряхивая плащ. Ноги всё ещё дрожали, но голова прояснялась. — Ты говоришь о чести и долге. Но... ты возлагаешь на меня надежды, которых я не оправдаю.

Она сделала шаг к нему, жестом приглашая сесть на обломок каменной плиты рядом. После мгновения колебания он последовал её примеру, сохраняя почтительную дистанцию.

— Ты называешь меня Хозяйкой Мудрости. Но я... я всего лишь торговка книгами. Да, я их читаю. Я люблю истории, знаю языки, могу отличить подделку от оригинала и найти нужный фолиант по одному лишь намёку. Но я не учёный. Я не инженер, как создатели Архитерры. Я с трудом разбиралась в чертежах управления домашней Сердцевиной! Я знаю историю Сердцевин, знаю легенды о том, как их добывали и как они питали Великий Город. Но я не понимаю до конца, как они работают. Это как... как знать сказку о волшебном фонаре, но не уметь зажечь сам его фонарь.

Она обхватила себя руками, глядя в сторону гигантской шестерни, давившей город.

— Я боюсь, что ты ждёшь от меня чуда. Что я взгляну на твой заражённый осколок и произнесу заклинание, которое всё исправит. А я не смогу. И тогда ты, и твой народ... вы будете разочарованы. Вы потратили последнюю надежду на простую девушку, которая просто любит книги.

Тишина повисла между ними, тяжёлая и откровенная. Мильферак ждала увидеть в его глазах разочарование, крушение иллюзий. Но его лицо оставалось спокойным.

— Мильферак, — сказал он мягко, и впервые опустил формальное «Хозяйка». — Я слукавил. Вернее, не договорил.

Он вытащил из-за пазухи шёлковый узелок с чёрным кристаллом, но не развязывал его.

— Мой брат... тот, кто отдал мне этот осколок и сказал искать «дом царя птиц»... ему удалось спасти кое-что из Дома Мудрости, когда падал Кван-Чжи. Несколько рукописей. Свитков. Они не сгорели в черноте, потому что были запечатаны в ларце из горного хрусталя. Но... — он вздохнул, — они написаны на языке, которого мы не знаем. Знаки похожи на трещины на льду или на следы молний на камне. Ни один из наших мудрецов, уцелевших, не смог их прочесть. Брат сказал, что этот язык «стар как металл и пепел». И сказал, что такие языки знает только ваш мир.

Он посмотрел на неё, и в его глазах зажёгся не огонь слепой надежды, а тлеющий уголёк здравого смысла.

— Я искал не волшебника. Я искал помощь. Того, кто сможет прочесть письмена, которые, возможно, расскажут, что это за болезнь и как с ней бороться. Ты сказала, что знаешь языки. Ты живёшь среди книг твоего мира. Разве среди них нет знаний о старых языках Архитерры?

Мысль пронзила Мильферак, как молния из Бездны. Язык молний и трещин на камне... Официальный протокольный язык Великой Архитерры, так называемое «Речетворение», сохранился лишь в немногих архивах и считался мёртвым. Но у неё... о боги. В самом дальнем углу «Симурга», в отделе «Архаика и курьёзы», пылился толстенный, полуистлевший фолиант: «Основы грамматики и синтаксиса Речетворения, с приложением словаря для начинающих криптологов». Она купила его годы назад из чистого любопытства, листала, пыталась расшифровать подписи под старыми гравюрами... и забросила, потому что покупателей на такое не находилось.

— Я... возможно, знаю, о чём ты говоришь, — медленно проговорила она. — И да, я кое-что помню. Но это сложный, мёртвый язык. Мне потребуется время. И сами свитки. И... По хорошему книга из моего дома.

— Значит, ты согласна идти? — спросил он, и в его голосе прокралась неуверенность, которую она раньше не слышала.

Мильферак посмотрела на него, на этого измождённого, благородного дракона в облике человека, потерявшего дом. Потрогав нефритовую подвеску на своей груди, она чувствовала её тихую, далёкую пульсацию. Карта исчезающего мира.

— Да, – Мильферак твёрдо подняла голову. — Я согласна.

Лицо Чхве Бёля озарилось. Он не улыбнулся широко — его радость была сдержанной, глубокой, как родник. Он тут же склонил голову.

— Тогда, с твоего позволения, я научу тебя нашему языку. Сначала — самое важное. — Он поднял руку, пальцы сложились в изящный, лёгкий жест. — «Аннён–Асейо» — так говорят при встрече. «Аннёнхи касейо» — так прощаются. «Чебаль» — пожалуйста, прошу. «Гамсаамнида» — благодарю. И... — его лицо стало серьёзным, — «Виём» — опасность. Запомни это слово. Если услышишь его — беги и прячься.

Он повторил слова, заставив и её произносить их за собой, поправляя произношение. Это странное, мелодичное занятие среди руин стало якорем, вернувшим ей ощущение почвы под ногами. Она повторяла, смотря на его губы, и понемногу ужас от полёта и бегства начал отступать, уступая место жгучему, знакомому любопытству. Она снова стала ученицей. Только теперь учебником был целый неизвестный мир.

Чхве Бёль поднялся, оглядевшись.

— Здесь опасно, но ближе к центру острова, под тенью шестерни, должны быть уцелевшие постройки. Можно найти укрытие на ночь. Подожди здесь. Я осмотрюсь.

Он растворился в сумерках, двигаясь бесшумно, как тень. Мильферак осталась сидеть на камне, пытаясь осмыслить водоворот событий. Она была беглянкой. Её магазин, её жизнь в Левиафаре — кончены. Впереди — путь в неизвестность, к парящим островам, которые пожирает тьма. И всё же... она не чувствовала отчаяния. Была тревога, да. Но также и странное, щемящее предвкушение. Она держала в руках нить одной из величайших тайн. И у неё был ключ, чтобы её распутать.

Она взяла в руки нефритовую подвеску, собираясь ещё раз рассмотреть карту ветров. И тут камень дрогнул.

Нет, не дрогнул — скорее запульсировал тёплой, тревожной вибрацией. Нефрит вспыхнул изнутри яростным алым светом. Мильферак вскрикнула от неожиданности, чуть не уронив его. Подвеска сама вырвалась из её пальцев и повисла в воздухе на несколько сантиметров, вращаясь. Из центральной капли янтаря вырвался сноп лучей, и они сплелись в дрожащее, полупрозрачное изображение.

Она увидела остров. Не скалу, а нечто зелёное, цветущее, с изогнутыми, словно ветви деревьев, башнями. И в его бок впивалась чёрная, аморфная, пульсирующая тень. От острова откалывались куски, не падая вниз, а растворяясь в этой тени. Картина была беззвучной, но из самого кулона вырвался голос — молодой, полный нечеловеческой боли и ужаса, кричащий на языке ён одно-единственное слово, которое теперь Мильферак понимала:

«Виём! Виём!»

Затем изображение схлопнулось. Подвеска упала ей на колени, тёплая, как раскалённый уголь. Тишина, наступившая после этого крика, была оглушительной.

Неужели третий остров начал падать, и кто-то успел послать предупреждение.

— Мильферак!

Голос Чхве Бёля прозвучал не с той стороны, куда он ушёл, а сбоку, из узкой, полузаваленной улицы. Он выбежал на площадь, его лицо было искажено тревогой. Он, должно быть, почувствовал всплеск энергии или увидел свет.

— Ты в порядке? Что это было?

Она, не в силах вымолвить слово, просто протянула ему дымящуюся подвеску. Он схватил её, прикоснулся к янтарю, и его лицо стало пепельно-серым. Всего на мгновение в его глазах отразилась та же бездна ужаса, что звучала в том крике. Но он тут же взял себя в руки.

— Нет времени. Идём. Сейчас же.

Он схватил её за руку и почти потащил за собой в ту же улицу. Они нырнули под покосившуюся балку, пробежали мимо обрушенного фасада, и он втолкнул её в относительно целое здание — похоже, в чью-то бывшую мастерскую. Внутри пахло пылью, ржавчиной и... сладковатым, медным запахом, знакомым ей по той ночи в магазине.

На развороченном каменном полу, прислонившись к верстаку, лежал ещё один ён.

Он был в человеческом облике, но его состояние было куда хуже, чем у Бёля тогда. Его одежда — лёгкие, стёганые одеяния зелёных и синих оттенков — была порвана и почернела от крови и гари. На лице, красивом и с правильными, тонкими чертами, зиял глубокий порез. Один рог, цвета слоновой кости, был надломлен. Но самое страшное — его бок. Он был не просто ранен, а будто обуглен, покрыт теми же чёрными, мертвенными разводами, что и осколок Сердцевины. Золотистые прожилки под кожей тлели тускло и угасающе.

— Чон-Хо! — Бёль бросился к нему, опустился на колени. — Бон Чон-Хо, дже маль деисейо?

Раненый приоткрыл глаза. Радужка была цвета бледного сапфира, но взгляд мутный, невидящий.

— Бёль-хён... — прошептал он на их языке, и из уголка рта выступила розоватая пена.

— Циюни хе. Гвени эноджи намбихаджи ма, — Чхве повернулся к Мильферак, его глаза метались по комнате. — У тебя есть лекарство?

Она, ошеломлённая, скинула рюкзак и вытащила маленькую жестяную коробку.

— Только бинты, антисептик... Для человеческих ран. Я не знаю, что...

— Вода, — перебил он. — Чистая вода. Колодец?

Она покачала головой, не понимая. Но Чхве уже схватил пустую, стеклянную банку с полки, выскочил наружу. Мильферак слышала, как где-то рядом хлюпает вода. Через минуту он вернулся с банкой мутной, но относительно чистой воды.

— Держи, — сказал он ей, ставя банку на пол. А сам достал из-за голенища сапога короткий, изогнутый нож из того же тёмного металла, что и пряжка его плаща.

И прежде чем Мильферак успела что-то сообразить, он провёл лезвием по своей ладони. Неглубоко, но решительно. Из разреза не хлынула алая кровь. Выступило несколько капель жидкости цвета расплавленного тёмного золота, густой и сияющей изнутри. Они упали в банку с водой.

Вода вспенилась, зашипела и на мгновение засветилась мягким, солнечным светом. Затем свет угас, а вода стала кристально чистой и... будто бы плотнее, наполнилась внутренним сиянием.

— Напои его, — попросил Чхве, подавая ей банку, а сам занялся тем, что стал с силой тереть свои запястья, стараясь выдавить ещё несколько драгоценных капель прямо на почерневшую рану Чон-Хо.

Руки Мильферак тряслись, когда она поднесла банку к губам незнакомого дракона. Тот послушно сделал несколько глотков. Эффект был почти мгновенным. Мутный взгляд прояснился. Прерывистое дыхание стало глубже. Чёрные разводы на его обожжённой руке не исчезли, но перестали расползаться. Золотые прожилки под кожей вспыхнули чуть ярче.

— Он... исцелится? — прошептала она.

— Кровь Ён — это жизнь, концентрированная воля неба, — тихо пояснил Чхве, закутывая сородича в собственный плащ. — Она может залечить раны, отогнать тьму на время. Но не победить то, что въелось в самую суть. Для этого... нужен другое снадобье.

Он посмотрел на Мильферак, и в его глазах читалась усталость, но не отчаяние.

— Он не из моего отряда. Он из рода Стражей Облачных Рубежей. Значит, они тоже отправили искателей. И они тоже поплатились. — Чхве вздохнул, погладил бессознательного Чон-Хо по голове. — Теперь мы не можем оставаться здесь. Стража Левиафара или сами химеры могли выследить его. Надо двигаться. Сейчас.

Пока Чхве Бёль готовился к дальнейшему пути, стараясь не потревожить Чон-Хо, Мильферак сидела на холодном полу, глядя на золотую плёнку, затянувшую разрез на его ладони. Мысли путались, но одна выкристаллизовывалась всё чётче.

Он отдал свою кровь, свою «волю неба», чтобы спасти другого. Без колебаний. Он говорил о «своём роде», о том, что обеспечит ей защиту. Он носился с опасной находкой, искал помощи для своего гибнущего мира. Он знал слова, знал ритуалы извинения и благодарности.

Простая «Горная Звезда»? Нет. Такая решимость, такая готовность нести ответственность, такие манеры... это говорило о высоком положении. Возможно, он был кем-то вроде принца, учёного-посланца или военачальника своего народа. И он ничего не сказал. Не похвастался. Не потребовал особого обращения.

«Кто же ты на самом деле, Чхве Бёль? — думала она, наблюдая, как он, стиснув зубы от усталости, поднимает на спину бесчувственное тело своего соплеменника. — И какую ношу, кроме моей, ты несешь на своих плечах?»

Ветер снова завыл в развалинах, но теперь его звук казался не просто печальным, а зловещим. Они пробыли здесь слишком долго. Тень от гигантской шестерни удлинилась, слившись с надвигающейся ночью. Впереди был путь через Бездну — к падающим звёздам её нового, незнакомого мира.