Глава четвёртая. Ступая к драконьему логову

Сон был беспокойным, полным отголосков падения и рева ветра в ушах. Мильферак проваливалась в него снова и снова, пока на грани сознания не возникло новое, настойчивое ощущение — тёплое, влажное, ритмичное. Кто-то обнюхивал её волосы, тихо сопя. Инстинкт самосохранения, не угасший за ночь, дёрнул её прочь. Она отшатнулась, ударившись спиной о холодную каменную стену, и широко открыла глаза.

Перед ней, отпрянув с одинаковой скоростью, сидел молодой дракон. В человеческом облике. Каштановые волосы, вьющиеся и растрёпанные, падали на высокий лоб. Глаза, огромные и ясные, цвета летнего неба, смотрели на неё с безмерным любопытством и долей испуга. В их синеве таился тот самый золотой блеск, что и у Чхве, но светлее, словно солнечный зайчик на воде. Черты лица были мягче, моложе, а над висками из густых волос выступали небольшие, изящные рожки цвета слоновой кости, один из которых, левый, был аккуратно перевязан тонкой полоской ткани.

Увидев её испуг, он мгновенно отполз, опустил взгляд и сложил руки в тот самый почтительный жест, который делал Бёль. Он что-то проговорил на мелодичном, певучем языке: словами быстрыми, лёгкими, полными искреннего сожаления.

Мильферак, всё ещё отходя от сна, лишь покачала головой, показывая, что не понимает. Она прижала ладонь к груди.

— Мильферак. Мильферак Фарли.

Молодой дракон кивнул, явно уловив суть. Он коснулся своей груди.

— Бон Чон-Хо, — он произнёс это чётко, стараясь, чтобы она запомнила. Потом указал на неё, потом на себя, потом широко обвёл рукой помещение, брови вопросительно поползли вверх. — Кто ты? Что здесь происходит? Как я тут оказался? — заговорил он на своём языке. Мильферак поняла лишь интуитивно.

Она попыталась ответить жестами: показала на дверь (Чхве), сделала вид, что перевязывает руку (лечение), изобразила полёт (они прибыли сюда). Чон-Хо следил за её движениями с сосредоточенным вниманием, временами кивая. Казалось, он улавливал смысл быстрее, чем она успевала его изобразить. В его глазах, помимо любопытства, читалась живая, почти детская непосредственность, так контрастировавшая со сдержанной мудростью Бёля.

В дверном проёме же тем временем возникла тень. Чхве Бёль стоял, держа в руках свёрток из большого листа (оказалось, это был гигантский лист какого-то растения, служивший упаковкой) и жестяную кружку, из которой валил пар с терпким, травяным ароматом.

— Ты уже на ногах, — не удивился он, обращаясь к Чон-Хо на их языке. — Сила неба благосклонна. Ты восстанавливаешься быстрее, чем я ожидал.

Он вошёл, поставил еду и лекарство на землю и пристально посмотрел на молодого дракона, задавая тихий, но быстрый вопрос. Тот ответил так же быстро, и в его голосе прозвучала явная почтительность, даже подобострастие.

— Простите, — перебила их Мильферак, чувствуя, как важно сказать это сейчас. — Вчера, когда ты ушёл... подвеска. Она светилась. Показывала остров, и... был крик. «Вихём».

Чхве замер. Воздух в комнате сгустился. Медленно он перевёл её слова для Чон-Хо. Лицо молодого дракона побледнело, синие глаза наполнились ужасом. Он заговорил, обращаясь к Бёлю, и его речь полилась взволнованным потоком.

— Он говорит, — перевёл Чхве, его голос был ровным, но в нём метался стальной отзвук, — что его отряд был послан Верховным Советом Родов. Цель — найти мой отряд и сопроводить домой. После падения Кван-Чжи, падение ещё одного острова стало большим ударом. Его отряд наткнулся на стражу и химер у границ Левиафара. Он единственный вырвался.

Чхве вздохнул, закрыв глаза на мгновение. Когда он открыл их, в них читалась тяжесть, которую не сбросить с плеч.

— Мы и так направлялись в Ханыль. Но теперь дорога стала короче во времени и длиннее в ответственности, — он посмотрел на перевязанный, почерневший бок Чон-Хо. — Но ты всё ещё ранен. Полет в таком состоянии через Бездну...

Чон-Хо энергично замотал головой, выпаливая что-то, явно доказывая свою готовность. Он даже попытался встать, но его тут же сковала судорога боли, и он с подавленным стоном опустился обратно.

— Позже, — мягко, но непреклонно сказал Чхве. — Сейчас отдых, вода и еда. Если к обеду небо будет благосклонно, двинемся, — он повернулся к Мильферак, указывая на свёрток. — Позавтракай. Это скромно, но съедобно. Я нашёл одичавшие корнеплоды и съедобные лишайники на ещё живых участках скал.

Завтрак оказался скромным, но не лишённым своеобразной прелести. Корнеплоды, испечённые в золе, напоминали сладковатый картофель, а хрустящие лишайники имели вкус, похожий на солоноватые водоросли. Пока драконы тихо беседовали на своём языке — Чхве расспрашивал, Чон-Хо, оживляясь, рассказывал, — Мильферак тихо встала и вышла наружу.

Утро было серым и влажным. Туман, как саван, окутывал развалины. Она шла медленно, её шаги отдавались глухим эхом в каменных лабиринтах. Город-призрак. Фродгард – как гласили надписи на стенах. Теперь у него было имя, и от этого стало ещё грустнее. Она смотрела на покорёженные рельсы маленького внутриостровного трамвая, на вывески с потускневшей краской, на разбитые витрины, где когда-то, наверное, сверкали медные шестерёнки и стеклянные колбы. Здесь жили люди. Работали, смеялись, торопились по утрам на службу. А потом... гигантская шестерня. Авария? Военное действие? Столкновение островов? Она не знала. История Левиафара была полна подобных катастроф, стёртых временем и прагматизмом выживания.

Она прикоснулась к холодной, шершавой поверхности рухнувшей балки. Это не было естественной смертью, как у островов Ханыль. Это было грубое, механическое убийство. И в этой тишине, в этом порядке разрушения, было что-то по-своему ужасное. Хаос химеры казался почти стихийным бедствием. А это — след чьей-то ошибки, чьего-то равнодушия, гигантской машины, вышедшей из-под контроля. Её мир, мир пара и стали, мог быть таким же хрупким и смертоносным.

Ноги сами привели Мильферак к зданию, чей фасад, хотя и треснувший, всё ещё хранил следы былого изящества. Высокие арочные окна, хотя стекла, конечно, оказались выбиты, каменные свитки над входом с высеченными словами: «Знание — опора в полёте». Библиотека. Или архив. Сердце Мильферак дрогнуло, сжавшись от привычной, острой боли при виде поруганного храма книг.

Она вошла внутрь. Главный зал представлял собой печальное зрелище: горы обгоревших, отсыревших, рассыпающихся в прах фолиантов, опрокинутые стеллажи, потолок, обрушившийся в одном углу. Воздух пах плесенью, пеплом и безнадёжностью. Она осторожно пробиралась между завалами, и её взгляд упал на уцелевшую табличку на полу: «Отдел местной истории и картографии. Фродгард. Осколок 47-Б, сектор „Надежда"».

«Надежда». Ирония была горше полыни.

Она не могла пройти мимо. Словно движимая долгом сестры по ремеслу, она начала осторожно, почти ритуально, приводить в порядок крошечный уголок. Ставила уцелевшие книги стопкой, смахивала с них пыль и мелкий мусор ладонью, аккуратно складывала разбросанные листы. Это был бессмысленный в глобальном смысле жест. Но для неё — необходимость. Отдать долг тишине, которая когда-то царила в этих стенах.

И среди полуистлевших трудов по механике и справочников по пароходству, её пальцы наткнулись на знакомый, толстый переплёт. Она вытащила книгу, сдула с неё серую пыль. «Элементарный курс Речетворения для технических архивов. Издание третье, дополненное». Тот самый учебник, но другая его версия. Почти не раздумывая, она бережно положила его в свой рюкзак. Возможно, это поможет быстрее разобраться в свитках в Ханыле. Или в Ханыль? – до конца Мильферак уверена не была.

Работая дальше, она нашла под обломками деревянного ящика несколько простых ученических тетрадей в клеёном переплёте. На обложках детской рукой были выведены имена и даты. Уроки грамоты для младших школьников. Мильферак присела на корточки, листая их. Корявые буквы, первые предложения, упражнения на правописание технических терминов... И между страниц, как засушенные цветы, лежали забытые листки.

Она развернула один. Детский почерк, кривой, но старательный: «Завтра контрольная по арифметике. Папа говорит, если получу „отлично", купит билет на экскурсию на главную парогенераторную. Сестра сказала, что для этого нужен особый талисман на удачу. Нужен кристаллик кварца, золотая краска и любимый шнурок».

На другом листке — уже инструкция, переписанная, видимо, с чьего-то слова: «Взять чистый кварц (символ прочности), окрасить в цвет солнца (символ энергии), обвязать шнурком, что дорог сердцу (символ связи). Перед ношением произнести: „Я преумножу созданное и создам преумножаемое". Сальгард сказала, что такие делали ещё в Архитерре, чтобы знания приумножались».

Мильферак улыбнулась, пусть улыбка эта была грустной и тёплой одновременно. Детская наивная вера в магию ритуала. Эти дети, возможно, уже давно выросли, покинули остров или погибли под шестернёй. А их талисманы на удачу так и остались несбывшимися надеждами, заложенными между страниц учебников.

И вдруг её осенило. Острая, щемящая тоска по «Симургу», по своему упорядоченному миру, хлынула с новой силой. Её дом отняли. Её книги остались там. Но разве она не унесла с собой самое главное? Разве её любопытство, её жажда знаний, её умение находить связи — не её истинный талисман?

Она потянулась к шнурку на шее. Нефритовая подвеска лежала на груди, тёплая. Рядом с ней, в маленьком внутреннем кармашке платья, она нащупала маленький, гладкий камушек — тот самый, янтарный, тусклый осколок Сердцевины из стены её магазина. Она взяла его с собой в ту роковую ночь почти бессознательно, на удачу. Теперь она вынула его.

Чистый кварц... У неё его не было. Но была Сердцевина — сгусток энергии, пусть и спящей. Символ её прежнего дома. Золотая краска... Её тоже не было. Но был солнечный свет, льющийся сейчас сквозь разбитую крышу. Она подняла кристалл, поймав лучик. Янтарь ненадолго вспыхнул изнутри тёплым медовым светом. Шнурок, дорогой сердцу... Нефритовая подвеска. Карта другого дома, другого мира, который теперь стал и её судьбой.

Дрожащими от волнения пальцами она сняла подвеску с шеи. Осторожно, используя крепкую нитку, выдернутую из подола платья, она привязала маленькую Сердцевину к тому же шнурку, ниже нефритового дракона. Получился двойной кулон: внизу — тёплый, земной янтарь её прошлого, выше — прохладный, небесный нефрит её возможного будущего.

Она подняла его на уровень глаз. Два камня, два мира. И она — мост между ними.

Перед тем как надеть обновлённый талисман, она замерла.

«Я преумножу созданное и создам преумножаемое».

Улыбка вновь коснулась губ. Детские слова. Но в них был глубокий смысл. Она не просто искала знания. Она хотела их приумножить, соединить, создать что-то новое, что могло бы спасти оба мира — и от механической глупости, и от магической чумы.

Она надела шнурок на шею. Камни мягко стукнулись друг о друга у неё на груди, издав тихий, почти музыкальный звук.

— Мильферак! Госпожа! Пора! — голос Чхве Бёля донёсся снаружи, приглушённый расстоянием и стенами.

Она спрятала кулон под одежду, ощутив приятную тяжесть двух сердец на своей груди. Собираясь уходить, её взгляд упал на стену у самого выхода. Там, в углу, кто-то мелком или синей краской нарисовал птицу. Не реалистичную, а стилизованную, с длинным изогнутым хвостом и распростёртыми крыльями. Под грудами книг у стены она заметила уголок ещё одного тома. Недолго думая, она откопала его. «Сказки и легенды Архитерры». Книга была потрёпана, но цела. Почему бы и нет? Легенды иногда хранят больше правды, чем хроники. Она сунула её в рюкзак к учебнику.

И тут, выходя из библиотеки и вглядываясь в руины, она стала замечать птиц. Ту же самую синюю птицу. Выцарапанную на камне. Нарисованную краской на уцелевшем куске двери. Вышитую на обрывке выцветшей занавески, трепетавшей на ветру. Символ? Знак? Граффити местных детей? Но встречалось это изображение слишком часто, чтобы быть просто случайностью.

На площади их уже ждали. Вернее, ждал Чхве Бёль в своей истинной форме. Он лежал, подобрав мощные лапы, его чешуйчатая шея была вытянута, а глаза, светящиеся в утренних сумерках, внимательно следили за её приближением. На его широкой спине, в углублении между лопатками, уже устроился, плотно привязанный ремнями из того же плаща, Бон Чон-Хо. Молодой дракон был бледен, но держался, и даже слабо улыбнулся ей, кивнув.

Сердце Мильферак упало. Мысль о новом полёте, о новом парении над бездной, вызывала тошнотворный страх. Ноги будто вросли в камень. Чхве, казалось, почувствовал её ужас. Он медленно склонил голову, приблизив огромную морду к ней. В его глазах не было нетерпения, только понимание и тихая просьба.

— На этот раз будет иначе, — прошептал он, и его голос-мысль, тихий и тёплый, коснулся её сознания. — Мы не будем падать. Мы будем подниматься. Медленно. Ты будешь в безопасности. Я обещаю.

Она глубоко вздохнула, ощутив под одеждой двойную тяжесть кулона. Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Он опустил лапу, создав ей ступеньку. Цепляясь за чешуйки, холодные и твёрдые, как отполированный камень, она вскарабкалась на его спину, устроившись позади Чон-Хо. Тело дракона было удивительно тёплым, и от него исходила лёгкая, почти неслышная вибрация, словно мурлыканье.

— Держись, — мысленно сказал он.

И толчок. Но на этот раз не в бездну, а вверх, в серое, предрассветное небо. Набор высоты был плавным, почти парящим. Ветер свистел, но уже не выл. Мильферак прижалась к спине, зажмурилась, но через некоторое время страх начал отступать, уступая место усталости. Ритмичное движение, тёплое дыхание дракона под ней, мерное покачивание... Её веки сомкнулись.

Ей снился город. Но не Левиафар. Великий Город. Архитерра. Он сиял, как кристалл, пронизанный золотыми жилами энергии. Башни касались облаков, по улицам текли светящиеся реки, а в небе парили не дирижабли, а целые районы на летающих платформах. Город пел — низкий, мощный гимн созидания. И вдруг... сверху, из самого неба, на него стала наползать чёрная, беззвёздная тень. Не химера. Нечто иное, холодное и безликое. Она не пожирала, а стирала. Касаясь башен, она превращала их в пыль, в ничто. Золотые жилы гасли, песня обрывалась на полуноте. И стояла она, Мильферак, посреди рушащегося чуда, и слышала крики, но не могла понять слов, а чёрная тень медленно, неотвратимо ползла и на неё...

Она проснулась с тихим всхлипом, сердце колотилось, как птица в клетке. Сон был настолько ярок, так осязаем, что ещё несколько секунд она не могла понять, где находится. Потом ощутила под собой чешую, услышала свист ветра. Но страх не уходил. Это было не просто сновидение - словно чьё-то воспоминание вдруг отозвалось в ней. Будто память, вшитая в камни, в самую ткань мира. Память о конце.

Рассвет застал её уже бодрствующей, прижавшейся к спине дракона и смотрящей вдаль сквозь пелену рассеивающегося тумана. Сон отступил, оставив после себя лишь смутную, но тяжёлую тревогу, как осадок на дне стакана.

И тогда она увидела их.

Сначала — лишь контуры в дымке, тёмные, неровные силуэты на фоне светлеющего неба. Но чем дальше они летели, чем выше поднималось солнце, тем яснее проступали детали. Это были не острова-скалы, не металлические конструкции. Это были... горы. Но горы, оторвавшиеся от земли и застывшие в полёте. Их склоны поросли не лесом в привычном понимании, а чем-то вроде гигантских, цветущих лиан, искрящихся тысячами оттенков зелени, синего и серебра. Скалы были не серыми, а переливчатыми, словно сложенными из окаменевшего перламутра или внутренностей гигантских раковин. С них струились водопады, которые не падали вниз, а изгибались в воздухе, образуя сияющие арки и брызжущие радугами озёра, висящие в пустоте. Между островами вились не мосты, а живые, пульсирующие светом переплетения корней или стеблей, по которым, казалось, можно было просто пройти.

Это был мир непостижимой, хрупкой и изысканной красоты. Но красоты угасающей. На самом дальнем из видимых островов (их было три, как и говорил Бёль) зияла чёрная, безобразная рана. Часть цветущего склона была словно вырвана, обнажив тусклую, мёртвую породу, и от неё, как ядовитые щупальца, расходились тёмные прожилки. Воздух, даже на таком расстоянии, казалось, дрожал от тихой боли.

«Ханыль, — подумала Мильферак, и её рука непроизвольно сжала кулон на груди. — Царство Небесных Островов. И их падающие звёзды».

Чхве Бёль, чувствуя её пробуждение, издал тихий, глубокий звук — не рык, а скорее, вибрирующий вздох. В нём была и тоска, и надежда, и гордость за то, что ещё осталось. Они летели навстречу не просто логову драконов. Они летели навстречу миру, который боролся за каждый свой вздох.