Глава 1
Белые стены
Запах антисептика въедался в кожу, в волосы, в дыхание. Белые стены казались слишком гладкими и чистыми, будто нарисованными. Я ненавидела этот цвет. В нём не было жизни.
Меня зовут Анджелика. Мне семнадцать. Я худая, с бледной кожей и длинными тёмными волосами. У меня большие светлые глаза — тусклые, но слишком выразительные, губы я часто прикусываю до крови. На запястьях — следы, намёк на то, что я не всегда хотела оставаться здесь, в этом мире.
Я никогда не называла Нью-Йорк своим домом. Я оказалась здесь случайно. Вынужденно. Родилась я в маленьком городке в Пенсильвании, где все знали друг друга, где жизнь текла размеренно и тихо. Но когда мне было десять, моя мама умерла от рака. Болезнь забрала её слишком быстро. А отец не выдержал — начал пить, потом однажды просто не вернулся домой. Полиция нашла его тело через несколько недель.
С тех пор я осталась одна. Родственников, готовых взять меня к себе, не было. Несколько лет я жила в приёмных семьях, но нигде не задерживалась надолго: слишком упрямая, слишком дикая, слишком «неподходящая». В шестнадцать я сбежала.
Так я оказалась в Нью-Йорке. Город огромный, шумный, полный людей — и при этом бесконечно пустой. Я снимала маленькую комнатку в Бруклине, работала официанткой в круглосуточной забегаловке. Днём таскала подносы и слушала чужие разговоры, ночью возвращалась в тесную комнату с облупленными стенами и смотрела на огни Манхэттена через грязное окно.
Я всегда говорила себе: «Я справлюсь». И справлялась. Но внутри пустота росла. Без семьи, без поддержки, без тепла. В голове копились тени, которые я прятала за сарказмом и холодным взглядом.
В больницу я попала после того, как в моей комнате нашли меня саму — бледную, с порезанными запястьями и пустыми глазами. Соседка по квартире вызвала скорую. Врачи поставили диагноз «нервный срыв» и перевели меня в частную клинику «для восстановления».
В первую ночь я услышала шаги. Медленные, уверенные. Не как у пациентов, которые бродят во сне, и не как у врачей. Эти шаги звучали иначе — слишком спокойные, слишком... властные.
Когда я выглянула в коридор, он стоял там. Высокий, с тёмными брейдами, в серой больничной пижаме, но с таким видом, будто это костюм от дорогого дизайнера. Его глаза — карие, холодные, слишком трезвые для пациента.
— Новенькая, — сказал он тихо, будто констатировал факт.
— А ты кто? — спросила я в недоумении.
— Тот, кто теперь будет рядом.
Он подошёл слишком близко, хотя между нами должна была быть дистанция. И улыбнулся. Странно. Не по-доброму.
— Здесь всё пустое, — продолжил он. — Белые стены, серые лица. Но теперь... у меня есть ты.
Я отшатнулась, почувствовала, как спина упёрлась в холодную стену.
— Не подходи.
Он не послушал. Его пальцы скользнули по моему запястью, оставив липкое ощущение чужой власти.
— Ты можешь бояться меня. Мне всё равно. Это тоже чувство. Главное, что ты уже связана со мной.
В ту ночь я не спала. Его слова эхом гуляли в голове.
Утром всё выглядело так же, как и вчера: белые стены, белые простыни, белые лица медсестёр. Только внутри меня всё было не так. Слова того парня из коридора не выходили из головы.
«Ты можешь ненавидеть меня. Это тоже чувство. Мы уже связаны».
Я пыталась убедить себя, что это обычный пациент. Больной. Просто показалось, что в его голосе была уверенность. Но когда я вышла в коридор на завтрак — он сидел за столом напротив.
Спокойный, собранный. В пижаме, но спина прямая, взгляд холодный, будто он не здесь, а в своём офисе с видом на город.
— Анджелика, — сказал он моё имя, так, словно пробовал вкус редкого вина.
Я застыла. — Откуда ты знаешь моё имя?
Он усмехнулся. — Здесь медкарты не секрет. Но я бы предпочёл услышать его от тебя.
Я сжала ложку так сильно, что побелели пальцы.
— Не говори со мной.
— Ты сама говоришь со мной, — ответил он спокойно. — Сегодня, завтра... это не имеет значения.
Я резко встала из-за стола. И убежала, так и не позавтракав.
Я старалась держаться подальше. Каждый раз, когда видела его в коридоре, отворачивалась, словно он был очередным стендом с объявлениями. Но всё равно ощущала на себе взгляд — тяжёлый, спокойный, как будто он заранее знал, куда я поверну голову.
На групповой терапии он больше не произносил моего имени. Но сидел напротив, молчал и иногда улыбался — так, словно всё, что говорили остальные пациенты, было для него шуткой.
Однажды днём, возвращаясь из столовой, я заметила: дверь в кабинет главного врача была приоткрыта. Проходя мимо, я услышала знакомый голос.
— ...Я сказал, никаких новеньких в её комнате.
Я замерла. Это был он. Тот самый парень с тёмными глазами.
— Но Том, — начал врач, — у нас распоряжение из министерства...
— Меня не интересует министерство, — перебил он. Голос был низкий, спокойный, но от этого ещё страшнее. — Вы получаете деньги не от министерства.
Тишина. Стук пальцев по столу.
— Всё должно быть так, как я сказал.
Я едва успела отойти, когда дверь открылась. Парень вышел первым, за ним — врач, заметно напряжённый, почти согнувшийся. Том бросил на меня взгляд — короткий, как у человека, который застал ребёнка за подглядыванием, но решил не ругать.
Я почувствовала, как в животе холодеет.
Вечером я набралась смелости и спросила у своей соседки — женщины лет сорока с острым носом и глазами, которые редко поднимались с пола:
— Кто он вообще?
Она пожала плечами.
— Говорят, сын какого-то большого человека. Его сюда кладут, когда становится слишком шумно вокруг. Чтобы отдохнул.
— Отдохнул? — переспросила я. — В психиатрии?
Женщина посмотрела на меня коротким взглядом и снова отвела глаза.
— Здесь нет «обычных» правил.
Я хотела спросить ещё, но дверь открылась, и вошёл санитар. В руках у него был букет белых роз. Он поставил его на мою тумбочку и сказал:
— Это вам, от Тома Каулитца.
Я почувствовала, как кровь прилила к лицу.
— Передай ему, что я не беру подачек.
Санитар пожал плечами, оставил цветы и вышел.
Соседка хмыкнула:
— Лучше не перечить.
— А если я хочу?
Женщина впервые посмотрела прямо в глаза:
— Тогда будь готова, что он всё равно победит.
На следующий день меня вызвали к врачу на индивидуальный приём. Кабинет был просторный, слишком уютный для больницы: ковёр, кожаное кресло, на стене — картина с морем. Врач сидел напротив, перебирая папку.
— Анджелика, — начал он мягко, — мы видим у вас прогресс. Но вы слишком конфликтны. Вы должны научиться сотрудничать.
— Конфликтна? — я едва не рассмеялась. — Это из-за Тома?
Врач поправил очки.
— Том Каулитц тоже проходит лечение. Но я советую вам не провоцировать его.
— «Каулитц»? — повторила я, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — То есть он для вас кто-то свыше?
Врач ничего не ответил. Только открыл планшет и сделал запись.
Я резко встала.
— Это ненормально! Он ходит, как хозяин! Вы боитесь его больше, чем нас всех вместе взятых!
Врач поднял глаза.
— Я не могу обсуждать других пациентов.
— Пациентов?! — я сжала кулаки. — Он ведёт себя так, будто всё здесь его!
Врач медленно положил ручку на стол и сказал тихо:
— Может, так и есть.
Я выскочила из кабинета, сердце колотилось в груди. Я хотела бежать в палату, спрятаться под одеяло, но прямо у двери столкнулась с ним.
Том стоял, прислонившись к стене, руки в карманах пижамы. Казалось, он меня ждал.
— Ну как, — спросил он, — узнала что-то новое?
Я шагнула назад.
— Это правда? Ты здесь всё контролируешь?
— Конечно, — сказал он так просто, будто речь шла о погоде. — Иначе я бы не остался.
— Ты лжёшь. Ты такой же пациент.
Он усмехнулся.
— Тогда почему твой врач отчитывается передо мной?
Я замерла, не зная, что ответить.
Том приблизился, наклонился и прошептал прямо у моего уха:
— Тебе нравится думать, что ты ненавидишь равного. Но я не равный. Я выше.
Я оттолкнула его и почти побежала в палату. Но в голове всё ещё звучали его слова:
Я не равный. Я выше.
В ту ночь я долго не могла уснуть. Лежала на спине, уставившись в потолок, и слушала, как капает где-то в трубах вода. Эти звуки сводили с ума. В больницах всегда так — белый шум, бесконечный, вязкий, будто сама тишина под наркозом.
Я ненавижу больницы. Ненавижу этот запах антисептика, скрип дверей, шаги в коридоре, одинаковые лица людей в халатах. Здесь нет жизни. Здесь всё кажется мёртвым — даже те, кто дышит.
А теперь ещё и Том. Его голос звучал у меня в голове, словно я сама дала ему там место. «Я выше». Эти два слова резали, как лезвие. Он сказал их так уверенно, будто это аксиома. И самое ужасное — я верила.
Я перевернулась на бок, натянула одеяло до подбородка. Но легче не стало. Мысли полезли одна за другой.
Я вспомнила свою комнатку в которой я жила — облупленные стены, грязное окно, ночной город за стеклом. Мне всегда казалось, что я ненавижу её, но теперь... я бы отдала всё, чтобы снова оказаться там. Хоть на минуту. Хоть в том тесном пространстве, но без этих стен, без камер, без Тома.
Я хочу домой. Но у меня нет дома. Моя жизнь — это чемодан, который я таскала из одной приёмной семьи в другую. Потом — побег, дешёвые комнаты, работа за копейки. И всё равно то было свободой. Здесь же нет свободы. Здесь решают за меня.
Я хочу сбежать. От этих стен, от запаха хлорки, от пустоты. И особенно — от него. От его взгляда, от его спокойствия, от его уверенности, что я уже принадлежу ему.
Я не принадлежу. Я не его.
Я повторяла это про себя, как молитву. Но сердце билось слишком быстро, и в груди всё сжималось, как в ловушке.
Я знаю одно: если я останусь здесь слишком долго, я потеряю себя. Не от таблеток, не от терапии — от него. Потому что он играет со мной, и у него нет проигрышей.
А у меня — только один выход. Найти щель. Найти момент. Сбежать.
Иначе он будет прав.
А я не могу позволить ему быть правым.