Глава 3 - Четыре часа молчания

Коул сидел за пультом управления в каюте капитана, в полумраке, освещённый лишь мягким светом приборов. В руках у него остывал кофе — тёмный, крепкий, горький на вкус, но он всё равно делал глоток за глотком, будто это могло заглушить мысли.

Прошло четыре часа с того момента, как он выложил Джимми свою душу. Четыре бесконечных, вязких часа.

И всё это время Джимми так и не появился.

Коул пытался сосредоточиться на работе, на показаниях датчиков, на очередных проверках систем. Но всё расплывалось перед глазами. Мысли снова и снова возвращались к Джимми, к его молчаливому взгляду, к тому, как легко и страшно было сказать эти слова — и как пусто стало после.

Он вздохнул, поставил чашку на приборную панель и, уткнувшись лбом в ладони, закрыл глаза.

Как и всегда, как только вспоминаешь о нём — он приходит. Тихо, словно кот, Джимми зашёл в каюту и сел в своё кресло. Коул не дрогнул, ему надоело быть трусливым кроликом. Джим развернулся к нему на кресле и молча смотрел.

Коул выдержал этот взгляд. Минуту. Другую. Он знал — Джим не скажет первым. Это всегда был он, кто должен говорить, кто должен вытаскивать слова из бездны их молчания.

— Четыре часа, — спокойно сказал Коул, даже не поднимая глаз. — Столько понадобилось тебе, чтобы найти дорогу обратно.

Джимми медленно вдохнул, не отрываясь глядя на него.

— Я не знал, что сказать, — тихо, почти беззвучно, прозвучал его ответ.

Коул усмехнулся, горько и устало.

— Знаешь, можно было сказать что угодно. Даже "иди к чёрту" отлично бы подошло. Но нет. А я... сидел здесь, как идиот, гадая, сломал я что-то между нами или просто вытащил наружу то, чего и не было.

Молчание. Только гул приборов и редкие щелчки работы систем. Джимми опустил взгляд, а потом снова поднял его — и теперь в глазах не было ни холодности, ни отстранённости. Там была усталость. Страх. И что-то, похожее на боль.

— Нам надо поговорить, — сказал Джимми, глядя на Коула.

Коул не посмотрел на него. Его взгляд оставался прикован к панели управления, как будто именно оттуда зависела его жизнь.

— Нам не о чем, — тихо бросил он.

— Не о чем?! — голос Джимми взвился. — Коул! Тебе не кажется, что вываливать это на меня и ожидать какой-то адекватной реакции — как минимум глупо? А теперь что — целый год нам придётся с этим разбираться? Или ты хочешь, чтобы я сделал вид, будто ничего не произошло? Что ты вообще хочешь от меня? Я даже не подозревал о твоих чувствах!

Коул сжал кулаки. Его голос, когда он заговорил, был всё таким же спокойным, но в нём сквозила тонкая, режущая боль:

— Я не хочу от тебя ничего, Джим. Не ждал ответа. Не рассчитывал на взаимность. Я просто... больше не мог это держать в себе. - Он по-прежнему не обернулся. Только спина — прямая, словно натянутая струна. — Ты мог посмеяться. Мог уйти. Мог сказать что угодно. Но ты молчал. Четыре грёбаных часа.

Джимми стиснул челюсти так сильно, что заныло в висках. Пальцы дрожащими движениями метались по подлокотнику — словно он пытался нащупать в этом бесконечном, осязаемом движении хоть какую-то опору. Но всё скользило, ускользало, точно и в его жизни что-то важное выскальзывало сквозь пальцы. Вдруг он резко сжал руку в кулак, так, что побелели костяшки. Этот жест был полон беззвучного крика — крика злости, обиды и отчаяния, которые он не умел и не хотел показывать.

— А что ты хотел, а? — зло выплюнул он. — Чтобы я сразу бросился тебе на шею? Или выдал длинную, пафосную речь? Чёрт, Коул, ты даже не подумал, что для меня это как удар под дых! Мы работаем вместе! Мы... я... я тебе доверял!

— И я тебе, — резко перебил Коул, повернувшись наконец. Его глаза сверкнули. — Я доверял тебе свою жизнь, Джим! Каждый день! Думал, ты хотя бы человек, а не закрытая железная дверь! Но знаешь, что хуже всего? Даже сейчас, когда ты сидишь здесь и орёшь — я всё ещё рад, что сказал это.

— Ну, радуйся в одиночестве, — процедил Джимми сквозь зубы и встал. — Потому что я не знаю, как мне теперь рядом с тобой находиться. Не знаю, как работать, смотреть тебе в глаза, будто... будто всё изменилось.

— Всё изменилось..., — повторил Коул. Тихо. Спокойно. Глухо. — Только не из-за того, что я чувствую. А из-за того, как ты с этим справился.

Джимми замер у двери, будто врос в пол. Его спина была напряжена до боли, каждая мышца натянулась, как струна, готовая в любой момент оборваться. Пальцы на руках сжались в кулаки так крепко, что ногти впились в кожу. Он стоял, не в силах сделать ни шага вперёд, ни назад — только тяжёлое дыхание выдавало, как сильно внутри него бушевала буря чувств: злость, страх, обида и что-то ещё — горькое, трудноуловимое. Он боялся, что если двинется хоть на миллиметр, весь этот хрупкий контроль рухнет.

— Я не просил тебя влюбляться в меня.

— А я не просил тебя быть таким трусом.

Дверь со свистом распахнулась, ударившись о стену, и Джимми вылетел в коридор, даже не обернувшись. Его шаги быстро стихли в пустоте.

Коул остался один. Тишина навалилась мгновенно, тяжелая, почти ощутимая, как мокрое одеяло. Только слабое мерцание приборов раз за разом освещало комнату тусклым светом. На столе остывал забытый кофе, испуская последние тёплые клубы пара, словно дыхание умирающего.
Коул сидел неподвижно, с опущенными руками, глядя в никуда, — и вдруг почувствовал, как холод медленно пробирается к сердцу, оставляя после себя пустоту.

Джимми шёл быстро, почти не разбирая дороги. Его шаги глухо отдавались по металлическим коридорам, и только где-то в груди — тяжёлым, сбивчивым гулом — шумели слова, которые он никак не мог выкинуть из головы.

Он не знал, куда идёт, пока не оказался у знакомой двери.

Дэвид.

Он колебался всего секунду, потом постучал, дважды. Не дождавшись ответа — толкнул створку.

Дэвид, как обычно, сидел за консолью, что-то анализируя на мониторе. Он повернулся, и его брови тут же полезли вверх.

— Джим?.. Ты чего... — он осёкся, вглядевшись в его лицо. — С тобой всё нормально?

— Нет, — выдохнул Джимми и закрыл за собой дверь. Спина прислонилась к ней, как будто только она могла его удержать на ногах. — Мне вообще ни хрена не нормально.

Дэвид смотрел на него, будто впервые видел. Потом моргнул и встал с кресла.

— Ты пришёл... за поддержкой?

Джим кивнул, будто это стоило ему последних сил.

— Бля, — только и выдохнул Дэвид. — Ну тогда садись. Сейчас будет самая странная беседа в моей жизни. Хочешь чаю?

Джимми кивнул на «чай», хотя вряд ли вообще понял, что именно сказал Дэвид. Тот ушёл на секунду к маленькому термокипятильнику, молча возясь с кружками, явно давая Джимми передышку. Или время собраться. Или просто самому не зная, с чего начать. И все что Джим сделал это просто сел.

— Ты с Коулом поругался? — наконец спросил он, ставя перед Джимом кружку и усаживаясь рядом.

Джимми не ответил сразу. Он смотрел на пар, поднимающийся от напитка, будто в нём прятались правильные слова.

— Он... — Джим провёл рукой по лицу. — Он признался мне. В чувствах. И я... не знал, как на это реагировать. И не среагировал. Просто ушёл.

Дэвид медленно нахмурился, опустив взгляд. Он тихо присвистнул сквозь зубы — не от удивления, нет. Он и так знал что произошло, он знал что Коул однажды сорвётся и признается. Знал, потому что слишком хорошо видел, знал потому, что Коул ему все рассказал. 4 часа назад. Дэв знал как Керли смотрел на Джимми — с тем тихим, почти болезненным трепетом, который невозможно было спутать ни с чем другим.
Но всё равно, услышать подтверждение — было совсем другим чувством.
Будто на глазах рушилась последняя иллюзия, и вместо неё оставалась только странная, тяжелая горечь, прячущаяся за лёгкой улыбкой.

— Ну, охренеть. Коул. Признался тебе? - сказал он равнодушно, но только потому что он и так уже знал что случилось - И ты... пришёл ко мне?

Джим рывком поднял голову. Его глаза — обычно живые, полные энергии — теперь были до предела растерянными, уставшими, полными какой-то почти беззащитной пустоты.
Он смотрел на Дэва, словно тонущий, случайно встретивший на дне чужую ладонь — и не знал, тянуться к ней или отпустить последнюю надежду.
В его взгляде читался страх — не перед Коулом, нет, — страх перед собой, перед тем, что он может почувствовать, что может понять слишком поздно. Перед тем, как всё вокруг снова рухнет, как это уже случалось раньше.
Губы Джимми дрогнули, словно он хотел что-то сказать — оправдаться, попросить о чём-то, но слова застряли где-то в горле, не находя выхода.
Он сидел, застыв, словно зверь, загнанный в угол, до последнего не верящий, что ещё можно спастись.

— Я не знаю, к кому ещё идти, Дэйв. Я... Я чувствую себя полным мудаком. А он... он там сидит, и я его раню даже тем, что просто молчу.

— И ты хочешь, чтобы я сказал тебе, что ты не мудак? — Дэвид склонил голову, глядя на него с не то чтобы сочувствием — с удивлением. — Потому что, ну, Джим, ты немного мудак.

— Спасибо, охрененная поддержка.

— Серьёзно..., — мягче сказал Дэвид протирая переносицу пальцами. — Но я понимаю. Это Коул. Он... чересчур прямой, иногда. И ты не из тех, кто умеет сразу переварить такое. Но, чёрт побери, Джим... тебе ведь не всё равно, да?

Джимми откинулся на руки положив их на кровать, запрокинул голову и закрыл глаза.

— Не всё равно, — хрипло сказал он. — И в этом вся жопа.

***

Коул сидел в полутьме каюты, сжав кулаки так сильно, что ногти впились в кожу, оставляя красные полукружья на ладонях. Суставы ныли от напряжения, но он даже не пытался разжать пальцы. Боль была единственным, что хоть как-то отвлекало от пустоты внутри.

Четыре часа.
Четыре часа молчания, когда каждое слово, каждый вздох между ними становился всё тяжелее, пока не прорвалось — грубо, неловко, как плохо наложенная шина на сломанную кость.
Ссора. Обрывки фраз, которые так и не сложились в прощение.
И затем... пустота.
Джимми встал. И ушёл.
Не обернулся.

Коул не закричал ему вслед.
Не бросился догонять.
Не попытался оправдаться.
Он только сидел, вцепившись в край стола, онемев от того, как легко и быстро его мир разломился на части.

Теперь в комнате стояла тишина — болезненная, звенящая, как оголённый нерв. Казалось, вместе с Джимом отсюда ушёл сам воздух: дышать стало трудно, как будто вокруг было слишком много пустого пространства, слишком много холода.
Комната стала чужой. Пустой, как и он сам.

Коул тихо выругался, почти беззвучно. Схватил руками голову, сжав её так, словно мог собрать обратно разлетающиеся мысли, уткнулся лбом в холодный металл консоли.
Холод жал кожу, но Коул не отдёрнул лица. Он не хотел тепла. Оно только напоминало бы ему, как сильно сейчас не хватает тепла другого человека.

"Дурак. Проклятый дурак."
Не Джим.
Он сам.
За свои глупые надежды. За искренность, которую не попросили. За веру в то, что этого будет достаточно.
Коул ненавидел себя за слабость, за то, что не смог промолчать, не смог спрятать свои чувства глубже, туда, где никто бы их не нашёл. И за то, что теперь, когда всё сломано, он всё равно хотел одного — вернуть Джима обратно.

На столе стоял остывший кофе. Заброшенный, как и всё остальное. Коул взял чашку дрожащими руками — лишь бы занять их, лишь бы не чувствовать — и машинально сделал глоток.
Горечь забилась в горле, заставляя его поморщиться, но он проглотил её вместе с обидой.

"Он не вернётся."
"По крайней мере, не скоро."
Возможно, никогда.

Что теперь? Работать рядом, будто ничего не случилось? Делить смены, слышать его голос — спокойный, деловой — и делать вид, что внутри всё не горит к чёртовой матери?
Что для Джима это будет просто... просто долг, ещё одна галочка в списке дел, пустота там, где у Коула зияла чёрная, кровоточащая дыра.

Коул оттолкнулся от стола так резко, что стул с оглушительным скрежетом заскользил по полу, зацепившись колесиками о металл.
Звук полоснул по тишине, как нож по натянутой струне, заставив его сжаться всем телом.

"Не могу. Не могу здесь оставаться."

Мысль крутнулась в голове, пульсируя на фоне удушливой пустоты.
Коул пытался дышать, но лёгкие будто не слушались. Он глотал воздух короткими, рваными вдохами, а ком в горле только крепчал, становясь каменным, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Каждый взгляд на стены резал изнутри.
Каждый знакомый предмет будто насмехался над ним.

Всё здесь было про Джима. Про них. Про тёплый смех за ночным кофе. Про недосказанные прикосновения, застывшие где-то между случайностью и желанием.
Про мечты, которые тихо, незаметно укоренялись в сердце — и теперь медленно умирали.
Про надежду, наивную и глупую, на что-то большее. На взаимность.

"Чем я вообще думал... Зачем позволил себе верить?"

Комната вокруг будто уменьшалась, давила на него, зажимала в стальных тисках воспоминаний.
Запахи, звуки — всё пропитано Джимом. Его голосом. Его присутствием. Его отсутствием.

Коул с трудом заставил себя разжать пальцы, сграбастал планшет со сменными заданиями и, не глядя, сунул его подмышку.
Ноги сами понесли его к выходу, будто здесь не осталось ничего, кроме боли.

Запахи, обрывки разговоров, старые шутки, которыми они обмениваясь, забывали про одиночество в бескрайнем космосе. Теперь — только мёртвые стены, холодные и равнодушные.

Ярость вспыхнула внезапно, хищным рывком. Ярость на себя — за слабость.
На Джима — за молчание.
На этот корабль — за то, что в нём негде спрятаться.

"Почему я вообще думал, что у нас может быть что-то... большее?.."

Пальцы сжали планшет так сильно, что тот едва не треснул. Казалось, ещё немного — и он швырнёт его в стену.
Но он не стал.
Не дал себе права на истерику.
Не дал себе права на боль.

"Ладно. Играем в безразличие. Я умею."

Глухо захлопнув дверь, Коул шагнул в коридор. Металлический стук отозвался в сердце коротким спазмом.
Шаги гулко отдавались по пустым стенам, словно он уходил не просто из комнаты — уходил из какого-то куска собственной жизни.

И с каждым шагом внутри становилось только холоднее.
Только пустее.