Пролог

Дождь бьёт в окно так, будто хочет разбить стекло. Говорят, что родительский дом это то место куда хочется всегда вернутся. Честно говоря, мне проще оказаться на улице, каждый час здесь для меня это пытка. В комнате темно — свет мне не нужен. В темноте мне комфортнее, чувствую себя лучше.

В руке стакан. Вернее, был стакан. Теперь это осколки, впившиеся в ладонь. Кровь капает на пол, смешиваясь с бурбоном. Я не чувствую боли. Не то чтобы совсем не чувствую — она есть, где то на периферии, как звук за стеной. Я знаю, что она должна быть, но она меня не касается. Не важно.

Воспоминания накрывают красной волной, как проклятый дождь — стекло.

Мне восемь. Бостон. Июль.

Асфальт плавится под ногами, оставляя чёрные следы на подошвах. Воздух тяжёлый, как перед грозой, но она не приходит. Трава только что срезана — запах такой зелёный, острый, режет ноздри.

У него синяя машинка. Самая редкая из коллекции, металлическая в отличии других пластиковых, тяжёлая. Я хочу её. Просто хочу подержать.

Я прошу вежливо. Мама всегда учила: "Проси вежливо, Демиан. Люди любят, когда просят вежливо".

Он смеётся. Смотрит на меня сверху вниз, хотя я выше. В его глазах, что то скользкое, отвратительное. Презрение.

— Не отдам, псих.

Слово входит между рёбер. Псих. Я уже слышал это слово. От врачей, от учительницы, когда та думала, что я не слышу. От мамы, когда она шептала кому-то в трубку: "Я не знаю, что с ним делать, он какой-то... агрессивный".

Тогда я не знал, что это значит, только чувствовал раздирающий жар внутри груди.

Я толкаю.

Не сильно, просто чтобы упал и синяя мечта оказалась у меня.

Он падает. Медленно — я вижу каждую деталь: как его рука отрывается от перил, как ноги теряют опору, как рот открывается для крика, но звук приходит позже. Голова встречает бетон. Звук — как когда роняешь арбуз. Мокрый, тяжёлый хруст.

Кровь появляется не сразу. Красное пятно расползается на сером бетоне после паузы. Быстро, слишком быстро, меня это завораживает и восхищает. Девочка из моего класса теряет сознание, когда видит кровь, а меня это наоборот привлекает. Кто-то из нас точно ненормален.

Он кричит, крик высокий, режущий барабанные перепонки. Я прижимаю ладони к ушам. Не потому что мне страшно, а звук достаточно противный, будто кто-то режет пенопласт тупым ножом.

Соседи выбегают из домов по близости, кто-то звонит в скорую, кто-то пытается остановить кровь — бессмысленно, я вижу, что череп сломан. Там, где вмятина, кусок кости торчит наружу. Белый. Интересно, он всегда такой белый?

Внутри меня — пусто. В этой пустоте скрывается холодное и чистое любопытство.

Почему так много крови?

Что сейчас происходит у него внутри?

Если надавить на этот белый край — он сломается дальше или останется на месте?

Мама выбегает из дома. Она отнимает мои руки от ушей, хватает за плечи и трясёт. Ее лицо — красное, а глаза — дикие. Она смотрит на мальчика, потом на меня. Ее пальцы впиваются в кожу.

— Что ты наделал? — Обвиняющий тон вызывает у меня ещё большее жжение в груди. — Что ты наделал, чудовище?

Чудовище. Слово точно отпечатывается где-то на подкорке. Не как оскорбление, а как имя. Я смотрю на свои руки, на них нет крови. Странно, она должна быть. Мальчика уже уносят на носилках — его лицо бледное, глаза прикрыты, он до сих пор хнычет. Мама плачет, не над ним, а надо мной.

Психиатр. Тесты. Таблетки.

— Ты чувствуешь вину? — спрашивает один из них. Мужчина с усталыми глазами. Глупый вопрос для такого взрослого человека с бородой.

— Я ничего не сделал. Я просто толкнул. Остальное — бетон и гравитация.

Они переглядываются, бородатый что-то записывает, а второй — молодой, с острым носом — смотрит на меня так, будто я лабороторная мышь.

— Если бы ты знал, что он упадет и разобьет голову, ты бы толкнул его?

Я думаю, правда, по-настоящему думаю.

— Да.

Они переглядываются снова. Бородатый откладывает ручку.

— Почему?

— Потому что он сказал слово, которое не должен был говорить. И потому что я хотел машинку.

— Ты получил машинку?

— Нет. Она упала в кровь. Я не стал её брать.

Они пишут что-то, много и долго. Слова, которых я не понимаю. Потом звонок, голоса за дверью, тяжелые шаги.

Отец приходит редко, в этот раз пришёл и от него пахло агрессией, еще до того, как он открыл дверь.

— Я заплатил. Замолчал. Уладил. — Он стоит ко мне спиной, смотрит в окно. — Ты меня позоришь, Демиан. В нашей семье не бывает... таких.

— Каких?

Он поворачивается, его лицо такое же бесстрастное, как и всегда.

— Ты знаешь.

Ночью я не сплю. Слышу их голоса через стену. Мать плачет. Отец пьёт, не то что бы он алкоголик, но каждый вечер текила оказывается в его любимом стакане. Кажется эта стекляшка старше и ближе ему, чем я.

— Он болен, Уильям, ему нужна помощь, — всхлипывает мать.

— Ему нужна дисциплина, ты разбаловала уродца

Чудовище...Уродец...

— Ты не видел его глаза. Он смотрел на того мальчика, как... как на сломанную игрушку. Ему было интересно, а не страшно.

— Заткнись!

Звук удара, женский вскрик заставляет меня вздоргнуть.

— Мы заплатили. Диагноза не существует. Ты поняла? Нет никакого диагноза. Мой сын здоров. — Отрывисто продолжил отец.

Он ударил её.

Я запоминаю это.

Воспоминание рвёт меня на части. Красная пелена застилает глаза. Я сжимаю осколки сильнее — они входят глубже, до мяса. Кровь течет быстрее, капает на ковёр, на джинсы, на пол, у матери снова будет истерика, да и хрен с ней. Боль прорывается сквозь тишину. Хорошо. Боль — это якорь.

Но сейчас якорь оторвался от коробля и не держит.

Злость.

На то, что внутри поднимается, заполняет лёгкие, грудную клетку, череп. Стены слишком близко. Воздуха нет. Я хочу крушить, ломать. Слышать, как трескается кость. Видеть, как что-то живое становится мёртвым.

— Unus. Duo. Tres.

Считаю вслух. Латынь — мёртвый язык, в нем нет крови, нет запаха.

— Quattuor. Quinque. Sex.

Тишина внутри начинает оседать, кормя мой голод.

— Septem. Octo. Novem.

Не помогает. Совсем не помогает.

Я смотрю на руку, осколки торчат из ладони, как зубы. Вытаскиваю по одному. Крупные выходят легче всего, слышно, как рвутся волокна внутри. Мелкие остаются — пусть. Будут напоминанием.

Если я останусь здесь — я разнесу эту комнату. Потом дом. Потом...

Я выхожу через окно. Прыжок вниз, газон принимает мягко — дождь размыл землю, ноги уходят по щиколотку. Бегу. Не разбирая дороги. По газону, по асфальту, по камням.

Дождь хлещет по лицу. Кровь с ладони смешивается с водой — розовые разводы на рукаве. Ноги сбиваются, камни режут подошвы, но я не останавливаюсь. Лёгкие горят, мышцы кричат. Внутри медленно гаснет желание крушить и убивать, но я знаю, что это временный эффект.

Бегу, пока не остается только пустота.

Останавливаюсь у озера. Дождь стихает, вода чёрная, как зеркало, — в ней ни отражения, ни дна.

Я смотрю вниз. Вижу своё лицо бледное мокрое. Глаза — две темные щели. В них ничего нет. Ни боли. Ни страха. Ни надежды.

— Кто ты?

Ответа нет.

Сажусь на мокрую землю. Разжимаю руку. Кровь свернулась — темные корки между пальцами, на запястье. В ране что-то белеет, мелкий осколок. Вытаскиваю ногтями. Смотрю, как из отверстия медленно выползает красное.

— Монстр? Нет.

Я просто не знаю, что делают с тем, что чувствуют. Может, потому что ничего не чувствую и никогда не чувствовал. Только агрессия, которая имеет свойство накапливаться.

Красная пелена ушла.

На этот раз.

Но она вернется. Она всегда возвращается. Она никогда не оставит меня в одиночестве.

Вопрос только — когда. И что я сломаю, когда она придёт.