4.Бусинка
There's always more room in the grave.
В могиле всегда найдётся ещё место.
Honestly, I'm not afraid 'til it's me twisting the knife.
Честно говоря, я не боюсь, пока нож в руках не у меня.
ICE NINE KILLS
— Ари.
Голос приземляет меня обратно. Руки знакомые, крепкие. Я не сразу понимаю, что это Лилит. Просто чувствую, как рёбра сжимаются под чужой хваткой, и мне становится на секунду легче.
Полиция уехала полчаса назад. Я всё сижу на крыльце, потому что внутри этого дома кто-то скрывается. Кто-то, кто забрал её дыхание и, кажется, моё заодно. Я боюсь заходить. Мне мерещится что он всё ещё там — между стен, под кроватями, в тени. Знаю, что тело увезли, но если я открою дверь, бабушка снова будет лежать на кровати. Синие губы, кричащее лицо. И я снова начну давить ей на грудную клетку, пока кости не захрустят под пальцами.
Соседка убрала осколки кружки. Пробормотала что-то утешительное и исчезла. Не выношу, когда меня жалеют люди, которых я не просила об этом. Мне кажется, что это что-то сокровенное.
Лилит прижимает меня сильнее. Её рыжие локоны падают мне на плечи, и я вдыхаю запах — корица, выпечка и щепотка родного. От Лилит всегда пахнет, как от сдобной булочки. Бесит, что это влияет так успокаивающе.
— Ариана, мы можем остаться тут, — говорит она. Голос мягкий и обволакивающий. — А можем поехать ко мне.
— Просто останься со мной.
Я говорю это быстрее, чем думаю. Ненавижу просить или нуждаться, но сейчас — да, черт возьми, сейчас мне критически нужно, чтобы она была рядом.
Лилит — единственная, кто понимает без лишних слов. Она не спрашивает «как ты?», не усыпает дурацкими соболезнованиями. Просто садится рядом, кладёт мою голову на свои колени и начинает перебирать волосы. Заплетает две косички, если бы не она, мои волосы превратились бы в один сплошной колтун.
Мне хочется уехать отсюда, только я не могу себе этого позволить. Это будет означать, что он победил. А ещё это даст возможность этому чертовому сукину сыну вернутся и стереть следы.
Ей звонит Дана. Раз за разом. Я слышу ё взволнованный голос из динамика, но Лилит отвечает коротко: «Она держится». И продолжает напевать что-то себе под нос. У неё шикарный голос от природы. В другое время я бы отпустила колкость про то, что она тратит его на всяких идиотов, но сейчас просто слушаю.
— Лилит.
— Да, Ари?
— Спасибо, что сорвалась и приехала.
Она не отвечает, только хмыкает.
Полиция допрашивала меня слишком долго, задавала одни и те же вопросы по кругу. «Кто мог желать вашей бабушке зла?», «Замечали ли вы что-то подозрительное?», «Может быть Вам кто-то угрожал?» Они делали свою работу, но, чёрт возьми, кто поможет мне с дырой в груди? Кто заштопает эту впадину, в которую утекает всё, что я когда-то чувствовала?
Я не заметила, как провалилась в сон. Лилит действует на меня как чай с ромашкой и мятой. Так спокойно, как усыпляющее.
Первое, что я слышу — звук. Низкое мычание. Такое, будто животное застряло в яме и не может освободиться. Потом чавканье — влажное, отвратительное, словно кто-то месит грязь огромными ботинками. И наконец крик. Высокий и такой мучительный, что у меня перехватывает дыхание.
Бабушка жива.
Она сидит напротив. Её глаза яркие, живые — слишком живые для мёртвого тела. Я опускаю взгляд ниже. Её рот набит землёй. Мокрая, чернильная грязь. И черви. Десятки червей. Они копошатся на дёснах, выползают из щёк, падают на колени. Агнес пытается что-то сказать. Её сморщенные руки дрожат, она раздирает рот, выскребает грязь ногтями, размазывает по щекам, по лбу, по подбородку. Она смотрит на меня. Не как на внучку, а как на последнюю надежду.
А я ничего не могу сделать. Моё тело — камень. Воздух застревает в трахее.
Я просыпаюсь от удушья. Тело подбрасывает вертикально, инстинкт самосохранения орёт громче разума. Несколько секунд просто пытаюсь вдохнуть. Лёгкие отказываются работать — будто та грёбаная грязь из сна перекочевала мне в горло.
— Чёрт... — хриплю, жадно заглатывая воздух. Щёки мокрые. Я не помню, чтобы плакала.
Лилит распахивает серые глаза, поднимает подбородок с груди. Она что, проспала всю ночь сидя?
— Страшный сон? — спросила девушка, потирая подбородок.
— Мне приснилась бабушка. — Грудь всё ещё ходит ходуном. — Она пыталась мне что-то сказать. А я... я просто смотрела.
Слёзы снова начинают ошпаривать щёки. Ненавижу. Ненавижу быть слабой. Ненавижу, что кто-то видит это.
Лилит подаётся вперёд, обнимает крепко.
— Ты можешь не продолжать.
Я мотаю головой. Если я не скажу вслух — это останется внутри. Сгниёт там, как та земля, которой она пыталась накормить меня во сне.
— Она хотела мне что-то сказать. Но её рот был набит грязью. И червями.
Лилит выпучивает глаза. Даже она, привыкшая к моим закидонам, не ожидала такого. Что ж, добро пожаловать в мой личный ад, подруга.
— Я думаю, это не просто так, Ари, — медленно произносит она. — Нам стоит на трезвую голову осмотреть дом.
Я киваю. Осмотреть дом — значит зайти в её комнату. Туда, где простыня до сих пор хранит складки от её тела. Туда, где в воздухе всё ещё висит запах вишнёвого пирога и её духов.
Лилит соображает завтрак из того, что осталось в холодильнике. За столом она болтает без умолку — про то, как провела время дома, про то, что на ужин к ним приходили два парня с родителями. Она специально отвлекает меня, и я благодарна ей за это. Даже заставляю себя съесть кусок тоста.
Мой взгляд цепляется за букет. Белые лилии, перевязанные красной лентой. Длинная ваза стоит прямо на полу. Кто, чёрт возьми, подарил ей цветы?
— Цветы? — спрашиваю я, озвучивая мысли вслух и подхожу ближе.
Эта кухня помнит слишком много. Кремовые стены, мраморный фартук — бабушка обожала светлые оттенки в интерьере. В отличие от меня. Для меня такая кухня — непрактичный ад. Первое же пятно от соуса, и всё, ты проклята на вечные попытки оттереть мрамор.
— Может у твоей бабушки был кавалер? — Лилит игриво шевелит бровями, становясь рядом.
— Думаю, он бы объявился, как только узнал о её смерти. — Я нервно кусаю губу. — Если только не он её убил.
Лилит хмурится. Наклоняется, заглядывает в воду. Выдернув одну ветку из вазы, провела пальцем по срезу.
— Им где-то два или три дня. — Она разворачивает цветок ко мне. — Видишь? Маленькие бутончики уже повяли, срез скользкий и размочалился. К тому же вода мутная.
Лилит чертовски умна, хотя её любимое это прикидываться глупой, в особенности перед парнями.
— Может, их прислал мой отец? Хотя... папа не из тех, кто думает о таких мелочах. Но он мог попросить свою помощницу.
— Ты хотела сказать любовницу, — она похлопала глазками.
Я впервые улыбнулась за всё время, и от этого стало неприятно. Будто я не должна улыбаться и хоть как-то веселиться. Будто бабушка смотрит на меня с того света и думает: «Ей так быстро стало легче?
— Итак, мы имеем букет лилий от неизвестного господина, — резюмирую я, открывая заметки в телефоне.
— Кстати, о твоём отце. — Лилит меняет воду в вазе. Голос её становится жёстче. — Я, конечно, знаю ситуацию и всё в таком ключе... Но он же не настолько мудак, чтобы не позвонить тебе? Особенно когда дело касается его матери.
— Я не уверена, что он в курсе. — Тру висок. — Бедный сыночек Джереми, возможно, ещё не знает, что лишился матери сегодня ночью.
— Ари, я тебя умоляю. — Лилит морщится. — Не употребляй слово «бедный» и имя твоего отца в одном предложении.
— Нужно ему позвонить.
Мне совершенно не хочется этого делать. Совершенно.
— Ты можешь написать.
Я киваю. Но насколько это хорошая идея — сообщать о смерти матери по SMS? Хотя для моего отца, наверное, это был бы идеальный формат. Быстро. Без эмоций. Без лишних вопросов.
Пока оставляю эту мысль. Сейчас важнее осмотреть дом. Найти хоть какую-то зацепку.
Когда я захожу в свою комнату, она кажется мне чужой. Белый шкаф от пола до потолка теперь пугает — идеальное место, чтобы спрятаться. Вопрос только: мне или убийце? Делаю несколько шагов. Воздух спёртый. Распахиваю дверь на террасу — нужно впустить сюда хоть что-то живое.
Мой телефон пикает, я украдкой смотрю на сообщение и мир на секунду замирает.
Неизвестный: «Не расстраивайся, маленькая Бусинка. Я рядом. Ты молодец, что больше не плачешь.»
Сердце останавливается в грудной клетке. Кто. Это. Откуда он всё знает. Пошёл нахрен. Эти сообщения больше не кажутся мне шуткой. Я кидаю номер в блок и уже подумываю заявить в полицию. Этот псих может быть причастен к убийству.
Упираюсь руками в железные прутья террасы и выдыхаю, глядя в пол.
— Дыши, Ари. Ты уже пережила эту ночь. Переживёшь и следующую, — шепчу себе под нос. — А если он вернётся, ты сама вспорешь его живот. Медленно. И будешь смотреть, как он истекает.
Я представляю это так ярко, что на секунду становится легче.
Громкий вопль вороны прямо над ухом. Я вздрагиваю всем телом и открываю глаза. Мой взгляд устремляется на пол.
Спичка.
Белая плитка, а на ней маленький кусочек обгоревшего дерева и немного пепла вокруг.
Я наклоняюсь, подцепляю её ногтем. Морщусь.
Бабушка ненавидела табачный запах. Говорила, что от него умирают все вокруг. Она бы никогда не позволила никому курить в своём доме. Даже себе.
— Лилит, — зову я. — Иди сюда.
Она подходит сзади. Я вскрикиваю от неожиданности.
— О, боже, Лилит!
— Ари, тебе нужно расслабиться, ты слишком взвинчена. — Она едва сдерживает улыбку, но я вижу беспокойство в её серых глазах.
— Я нашла спичку. С тех пор как умер дедушка, в этом доме никто не курил. — Я осматриваю пол. — Пепел прилип к плитке.
— Это на одну улику больше. — Лилит проводит пальцем по полу, растирая пепел. — Он курит. И он был здесь ещё до того, как ты вернулась.
Он был здесь. Пока я была в Бостоне. Пока бабушка пила чай на этой кухне, он стоял здесь и курил.
— Вопрос в другом, почему это не она? — я ухмыляюсь. — И почему это именно убийца? Это может быть совпадение.
Я смотрю на спичку в своих пальцах. Он стоял здесь. На этой самой террасе. Пока бабушка пила чай на кухне. Пока она была жива и не подозревала, что кто-то уже отмечает её.
Я достаю из прикроватного ящика маленький зип-пакет и аккуратно кладу спичку внутрь. Возможно, она сгодится как улика. Полиции я пока ничего не скажу — не слишком они шевелятся, чтобы раскрыть дело. Всё, что они сделали, — мельком осмотрели дом и округу. Поставили галочку в отчёте.
Дом стал ледяным. Чужим. Как морг, в котором живёт только одна тишина. Но у меня нет желания продавать его. Ближайшие четыре года я буду жить в академии Клуатр, а дальше — неизвестность.
Нужно собраться с мыслями и сообщить эту весть отцу. Собираю волю в кулак. Набираю номер по памяти. Каждый гудок режет ухо, в животе завязывается тугой узел.
— Да, Ариана, — глубокий, равнодушный голос.
— Папа. — Пауза. — Бабушка умерла.
— Я понял. Ты в порядке?
Всё. Это всё, что он спросил. Не «как?», не «кто?», не «почему?». Он действительно мудак. Кончёный. Я сжимаю зубы, чтобы не накричать на него.
— В порядке.
— Я вышлю денег на похороны. Если нужно — найму организатора.
На фоне женский смех. Молодой, звонкий. Какая-то пустоголовая блондинка с силиконовыми губами, которая понятия не имеет, чью смерть только что переспали.
— Я сама всё организую. — Мнусь. — Ты не приедешь?
— Я постараюсь, Ариана. У меня много новых объектов.
Я сбрасываю. Экран гаснет. Вызов занял две минуты и семнадцать секунд. Две минуты, чтобы похоронить мать. Ему хватило.
Каким нужно быть мудаком, чтобы не приехать на похороны собственной матери? Ответ прост — нужно родиться Джереми Синклером. Отвратительный человек. В свои сорок пять он искренне верит, что всё можно купить.
Спустя несколько минут мне пришло уведомление из банка с переводом на крупную сумму.
И всё.
Рассказываю подробности диалога Лилит и Дане, которая висит на линии. Уверена, лицо Даны сейчас в точности повторяет наши — сморщенное, брезгливое.
— Ари, может, он так переносит травму? — осторожно говорит Дана. — Некоторым проще отстраниться...
— Нет, Дана, — резко обрывает Лилит. — Он просто ублюдок, который трясётся только за кошелёк и силиконовые сиськи молодых девушек. — И тут же поджимает губу. — Прости, Ари...
— Не извиняйся, если это правда. Горько, но правда.
Когда начинает темнеть, мне становится по-настоящему жутко. Каждая тень за окном превращается в человеческую фигуру. Но я знаю: если он вернётся, то этот чертов ублюдок будет вести себя тихо, как мышь.
Бабушкина комната, пожалуй, единственное место, где за всё это время не проводился ремонт. Старые обои, старая кровать. Вся эта рухлять напоминала ей дедушку.
Мы с Лилит перебираем старые снимки. Бабушка молодая, смется. Бабушка и отец в саду. Бабушка с дедушкой на каком-то празднике. И на многих снимках — одна и та же девочка. Лет пяти. Чёрные волосы, тёмные глаза.
— Это твоя мама? — Лилит протягивает мне фотографию.
Я вглядываюсь. Молодая Агнес — маленькая, как Дюймовочка, лет тридцати пяти. На коленях — девочка.
— Нет. — Возвращаю снимок. — Это не может быть моя мама. Моя мама родилась в в Нью-Йорке и переехала в Бостон с родителями только в шестнадцать. А тут они уже в этом доме. Этой девочке лет пять-семь. Не совпадает.
— Тут много фотографий с ней, — Лилит выкладывает снимки один за другим.
— Может, дочь подруги?
— Но ни одной фотографии, где она была бы на семейных праздниках. Ни одного общего снимка с твоим отцом.
Моя мама сбежала из этого дома, когда мне было десять. Я не знаю причин, когда была постарше пыталась найти её, но мне не удалось этого сделать. Думаю, что она не выдержала совместной жизни с моим отцом, но все же не могу понять, как можно оставить своего ребёнка и не выходить на связь. Летом дветысячи одинадцатого я видела Милану Синклер последний раз.
— Ты права. — Тревога нарастает где-то в затылке. — Если бабушке тут около тридцати пяти, а девочке — пять... значит, ей сейчас где-то сорок — сорок пять.
— Значит, твой отец может её знать. — Лилит смотрит на меня. — Ты будешь ему звонить?
Я усмехаюсь. Нет, я не буду звонить этому козлу. Повезёт, если он вообще явится на похороны. Тогда и спрошу.
Следующий альбом тяжёлый. Кожаный переплёт, потёртые углы. Я не хочу его открывать. Но руки не слушаются.
И о боги, интуиция привела меня туда куда нужно. Из альбома выпадает бумажка. Маленькая, сложенная пополам. Похожа на офисную записку.
Я разворачиваю.
«Ты пожалеешь об этом, Агнес»
Почерк неразборчивый. Эту записку явно писали в спешке.
Мир сужается вокруг меня. Дыхание сбивается. Пальцы немеют. Я роняю записку.
Кто мог угрожать семидесятилетней женщине? Из-за чего?
У моей бабушки были враги.
Эта мысль пульсирует в висках. Я пытаюсь ухватиться за неё, но звонкий стук в окно вырывает меня в реальность.
Страх настигает мгновенно. Но вместе с ним — агрессия. Живая и липкая.
— Ты будешь меня пугать?! — крик срывается с губ раньше, чем я решаю кричать. Я подлетаю к окну и резко распахиваю штору.
Никого.
Только белый цветок лилии на подоконнике. Я не сразу замечаю красные края. Это грязь или краска?
Лилит тянет руку, трогает лепесток.
— Это кровь, — говорит она. Голос ровный, но я слышу, как он дрожит на последнем слоге. — Ещё не высохла.
Я смотрю в темноту за окном. Там кто-то есть. Я знаю. Чувствую кожей, как чужой взгляд скользит по моему лицу.
Он смотрит на меня прямо сейчас.
И я улыбаюсь.
Потому что если этот ублюдок думает, что сможет меня сломать — он глубоко ошибается. Я не бабушка. Я не старая беспомощная женщина.
Я, мать твою, Ариана Синклер. И я собираюсь найти его раньше, чем он найдёт меня.