33. Монстр
Я всегда знал, что умру в чужой игре. Но не думал, что палачом будет она.
Я очнулся от запаха пыли старого дерева.
Не фургон. Не подвал. Не бетонная клетка, которую я ожидал. Театр. Настоящий, заброшенный кукольный театр, который помнил детские смехи и аплодисменты, а теперь он хранил только тишину и запах попкорна.
Мы были прямо на сцене — старая, с выцветшим бархатным занавесом, который когда-то был красным, а теперь стал цветом запёкшейся крови. По бокам висели куклы — марионетки на нитях, с пустыми глазами и застывшими улыбками. Их было много. Десятки. Они свисали с балок, как повешенные, и смотрели на нас стеклянными зрачками.
Я сидел на деревянном стуле, в центре сцены. Руки — передо мной, стянуты пластиком. Ноги привязаны к ножкам стула верёвками, которые въедались в лодыжки. Ариана — справа, Лилит — слева. Тоже на сутльях, тоже такие же связанные и тоже смотрящие на пустой зал, где в первом ряду, в старом театральном кресле с позолоченной спинкой сидел он.
Кинан Хоулер.
Он не был похож на бога. Он был похож на режиссёра, который поставил сотни спектаклей и ни разу не вышел на поклон. Тёмный костюм, идеально завязанный галстук, руки на подлокотниках — расслабленные, с длинными пальцами пианиста. На коленях — старый пульт, чёрный, с тремя кнопками. Он не видел в нас людей, он видел в нас кукол. Больной уродец.
— Знаешь, Демиан, — сказал он, не поворачивая головы. — В этом театре я провёл всё своё детство. Дедушка водил меня сюда каждую субботу. Смотрели, как куклы танцуют на нитях. И я всегда думал: кто же тот кукловод, который заставляет их двигаться? Кто тот невидимый бог, который дёргает за ниточки?
— Мы не куклы, — сказала Лилит.
— Ошибаешься, моя милая Лилит. — Он наконец повернулся. В его серых глазах — не было ничего. Абсолютная, ледяная пустота, которая старше его самого. — Каждый из вас играет роль и каждый из вас висит на нитке. У тебя — чувство вины. У Демиана — любовь. У Арианы — месть. Самая глупая нить, самая лёгкая и самая предсказуемая.
— Зря тебя не убил отец, верно? — посмеялся я. — Ты же был дефектным с самого рождения, Кинан. Ты вечно болел, ты раздражал своих родителей, ты был неудобным ребёнком, да?
Я узнал это практически сразу, мне был интересен мотив его поведения. Мы разные, меня сделали таким, а он родился дохляком, который изначально должен был умереть и этот мир бы ничего не потерял, кроме сплошной гнили.