16. Монстр

Страх и желание живут в одном месте. Сейчас ты боишься меня каждой клеточкой... но ещё ты хочешь меня. До дрожи в коленях. И именно от этого страха ты хочешь меня ещё сильнее


Она пустила меня к себе, пустила к себе в постель, даже не зная того кто я. Моя милая бусинка потихоньку сходит с ума.

Мои пальцы скользя вниз по её животу — по шёлковой коже, которая дрожит под моей рукой — и аккуратно отодвигаю кромку трусиков. Подушечки пальцев погружаются в её горячую влагу, и мой член отзывается болезненной, требовательной пульсацией.

Нет, не сегодня, Демиан. Она ещё не настолько готова принимать тебя полностью.

Я ввожу в неё палец на всю длину и глухо рычу. Чёрт. Её тугая плоть обхватывает мой палец так плотно, что я физически ощущаю, как не помещусь в ней. Эта мысль должна пугать, но только разжигает сильнее.

Её глаза распахиваются и с губ срывается приглушённый стон — сладкая музыка для моих ушей. Удовольствие в её зрачках быстро сменяется страхом — не тем, который парализует, а тем, который обостряет всё до предела.

— Можно мне... — она запинается, голос ломается.

— Что? — хриплю я, замирая внутри неё.

— Прикоснуться к тебе?

Мир перестаёт вращаться. Я замираю. Никто. Никто никогда не просил об этом. Жертвы не хотят прикасаться к монстру. Они хотят бежать, кричать, вырываться в слепой панике. А она просит. Просит коснуться меня так, будто я имею право на ласку.

— Да, — мой голос звучит глухо, почти надломленно.

Её пальцы поднимаются к моему лицу — вернее, к тому, что скрыто под капюшоном. Она касается края ткани, но не откидывает его. Просто невесомо проводит по контуру моей скулы, скрытой тенью, по жёсткой линии челюсти, задерживается на губах. Её прикосновение — искра в пороховой бочке.

— Я хочу увидеть тебя, — шепчет она.

— Не сегодня.

— Когда?

— Когда ты перестанешь бояться, что я причиню тебе боль.

— Я уже не боюсь.

— Врёшь, — я перехватываю её хрупкое запястье и прижимаю ладонь к своей груди, туда, где сердце заходится в диком ритме. — Я чувствую, как бьётся твоё сердце. Оно колотится как у загнанного зверька. Когда твой страх уйдёт и останется только желание... тогда ты увидишь меня, Бусинка.

Я позволяю тишине пропитать комнату. Позволяю ей привыкнуть к моему присутствию, к тому, что я рядом, на её кровати, и не причиняю боли. Моя ладонь всё ещё лежит у её виска. Большой палец медленно, почти лениво поглаживает скулу. Она снова прикрывает глаза, доверяясь мне, и я вновь смещаю руку ниже.

Медленно. Давая ей время остановить меня. Мои пальцы скользят по шее, по изящной ключице, по краю тонкой бретельки. Она не открывает глаз, но дыхание меняется — становится глубоким, прерывистым, с хрипотцой. Я чувствую, как под моими пальцами бьётся её сердце. Быстро. Часто. Для меня.

— Что ты делаешь? — шепчет она одними губами, но не останавливает меня.

— Хочу напомнить тебе, что ты моя. От и до. Каждый сантиметр этого тела. Каждый вздох. Каждая гребаная мысль.

Я провожу пальцами по её животу — лёгкое, невыносимо дразнящее прикосновение. Она вздрагивает всем телом и втягивает воздух сквозь зубы.

А потом я достаю нож.

Лезвие тускло вспыхивает в лунном свете, разрезая полумрак. Я держу его легко, почти небрежно, как продолжение собственной руки, как часть самого себя.

Её дыхание прерывается. Зрачки расширяются, затапливая радужку чернотой. Она замирает — ни вдоха, ни движения.

— Не бойся, — мой голос обволакивает её. — Ты же знаешь: если бы я хотел причинить тебе боль, ты бы уже кричала.

— Тогда зачем... — её голос срывается.

— Тш-ш-ш.

Я подношу лезвие к её ключице. Не касаюсь — лишь веду над самой кожей, так близко, что она чувствует ледяной холод металла. Она дрожит, но не отводит взгляда. Моя смелая, глупая, до одури прекрасная Бусинка.

— Страх и желание живут в одном и том же месте, — мой шёпот разрезает тишину. — Сейчас ты боишься меня каждой клеточкой... но ещё ты хочешь меня. До дрожи в коленях. И именно от этого страха ты хочешь меня ещё сильнее.

— Это безумие, — выдыхает она, но её грудь вздымается чаще.

— Да, но тебе это нравится, Бусинка.

Я веду холодную сталь ниже. От ключицы — к груди, очерчивая контур. Она не дышит. Совсем. Только смотрит заворожённо, как нож скользит по её телу, не оставляя ни царапины.

Плоской, холодной стороной лезвия я провожу по её животу — вниз, к краю трусиков. Металл скользит по разгорячённой коже, и она вздрагивает.

— Монстр... — выдыхает она.

— Да, Бусинка?

— Мы не должны...

— То что? Ты закричишь? — Я наклоняюсь так близко, что капюшон почти касается её лба. — Ты не закричишь. Потому что на самом деле тебе не страшно. Тебе интересно. Тебе хочется узнать, что я сделаю дальше.

Она молчит, прикусывая губу.

Я убираю нож от её живота и подношу к её лицу. Лезвие останавливается в миллиметре от припухших губ.

— Поцелуй его, — мой голос падает до низкого рыка.

Она колеблется лишь долю секунды. Смотрит на нож, потом на меня — туда, где под капюшоном прячется моё лицо. Затем прикрывает глаза и касается губами металла. Лёгкий, почти невесомый поцелуй. Мой член дергается так сильно, что приходится сжать челюсти до скрежета.

— Хорошая девочка.

Обрезав лямки трусиков с двух сторон одним движением, я перехватываю нож за лезвие. Провожу рукояткой по её клитору. Она издаёт тяжелый, грудной стон. Спуская рукоять ниже, я ввожу её до упора, и Ариана скулит, прикусывая край моей толстовки.

Несколько глубоких движений — и она уже дрожит, балансируя на грани. Я вынимаю нож и, сжав её пальцы вокруг рукояти, подставляю острие к своему сердцу.

— Если я сделаю тебе больно, Бусинка, — мой голос вибрирует от напряжения, — ты вонзишь его мне в грудь.

Она слабо кивает затуманенным взглядом. Мои пальцы снова касаются её, и она стонет, выгибаясь в спине.

— Я могу уйти, Бусинка, хочешь? — шепчу я, пугаясь собственного ласкового голоса.

Я начинаю двигаться пальцами внутри неё. Медленно, я изучал её слишком долго. Я знаю, как она реагирует на каждое прикосновение. Знаю точку, где она закатывает глаза, знаю ритм, который заставляет забывать собственное имя.

Острие ножа сильнее вжимается в мою грудь, оставляя царапину. Капля крови проступает сквозь ткань, но я ничего не чувствую.

— Продолжай... — скулит Ари.

Я наклоняюсь и провожу языком по внутренней стороне её бедра. Целую — с голодом, с почти благоговейным поклонением. Поднимаюсь выше. Пока мои губы не вжимаются в её истекающую, горячую плоть.

Её стон заполняет комнату.

Я начинаю медленно, смакуя её вкус. Мой язык двигается размеренно, изучая, запоминая каждый нерв. Её пальцы впиваются в мои плечи, сжимают ткань толстовки судорожно.

— Не сдерживайся, — рычу я, отрываясь на секунду. — Я хочу слышать, как ты кричишь.

— Соседи...

— Плевать на соседей.

Я возвращаюсь с утроенной силой. Мой язык проникает глубже, чередуя широкие движения с резкими ударами по клитору. Её бёдра подаются навстречу в бесстыдном ритме, пальцы зарываются в мой капюшон.

— Ты чертовски вкусная, Ариана, — рычу я в её плоть.

Прикусываю её клитор, обратно зализывая и она взрывается. С громким, животным криком. Её тело содрогается в судорогах экстаза, спина выгибается дугой, из горла вырывается расслабленный стон.

Я не останавливаюсь, вылизывая её до последней капли.

Только тогда я отстраняюсь.

Она лежит передо мной — растрёпанная, раскрасневшаяся, с приоткрытыми искусанными губами. Самое красивое зрелище, что я когда-либо видел. Самая вкусная девушка, которую я пробовал.

Я вытираю губы тыльной стороной ладони, затем провожу влажными от её киски пальцами по её нижней губе.

— Попробуй, — мой голос охрип до неузнаваемости. — Это ты. На моих губах. Это то, что ты чувствуешь ко мне. Даже когда ненавидишь. Даже когда боишься. Вот это — твоя правда и это не делает тебя грязной.

Она облизывает мои пальцы, не разрывая зрительного контакта. От чего мой член упирается в ширинку джинс до болию

— Ты чудовище, — шепчет она, но в её голосе больше нет вражды.

— Знаю.

Я беру нож с кровати, убираю в карман. Натягиваю одеяло до подбородка. Она смотрит на меня снизу вверх — сонная, насытившаяся, полностью моя.

— Ты уйдёшь? — в её голосе проскальзывает страх одиночества.

— Да.

Ари переводит взгляд на тумбочку. Пустую. И я понимаю, чего она ждёт.

Я достаю из кармана маленькую белую лилию. Без крови. Без записки. Просто цветок. Кладу его рядом с её телефоном.

— Этого достаточно?

Её губы трогает усталая улыбка.

— Да.

Она закрывает глаза. Через минуту её дыхание выравнивается — она проваливается в сон. Я сижу на краю кровати и смотрю. На разметавшиеся волосы. На припухшие от поцелуев губы. На то, как она инстинктивно прижимает к груди край одеяла.

— Сладких снов, Бусинка.

Я никогда не был таким нежным к девушкам. Я, черт возьми, не знаю, что она делает со мной, но я хочу, чтобы ей было мерзко от меня. Но я сломал её настолько, что она практически меня не боится. Это временно.

Нож в кармане всё ещё хранит её тепло. Лилия на тумбочке хранит её покой. Её вкус всё ещё на моих губах, и я не хочу смывать его.

Она будет ненавидеть себя за то, что наслаждалась. За то, что умоляла. За то, что выкрикивала моё имя.

Но теперь она будет ждать следующей ночи.

Так же отчаянно, как я.