9. Бусинка

Свою душу я отдам ей.
Когда она попросит.

Дневники были пропитаны слезами и запахом бабушки. Не духами — старой бумагой, пылью и чем-то сладким. Я не могла понять, что это, пока не поднесла страницу к носу.

Вишня.

Бабушка перекладывала их вишнёвыми листьями. ачем? Понятия не имею. Странно, с любовью, с каким-то своим, только ей понятным смыслом — это было в её стиле. И теперь этот запах намертво пришит к истории о том, как мой отец предал собственную сестру. Отвратительно и очень в духе нашей грёбаной семейки.

Я сидела на кровати. Дверь заперта, шторы задёрнуты. Телефон убран с глаз долой, чтобы не проверять его каждые три секунды, как зависимая. Дневник отца лежал сверху. Тяжёлый. Как надгробная плита, под которой похоронены все мои представления о нормальной семье. Я открыла его там, где остановилась.

23.05. «Я сделал это. Я наконец-то сделал это. Её больше нет в нашей семье. Ами ушла. Никто не узнает. Никогда»

Прочитала ещё раз. И ещё. Слова не менялись. Они въедались на подкорку, оставляя дыры в моей голове. У меня есть тётя. У моего отца есть сестра. Или была. Она исчезла, когда ей было двадцать. Он причастен к этому.  Поздравляю, папочка, ты превзошёл себя.

Я перелистнула страницы. Почерк отца становился всё более нервным. Буквы были неровные, прыгали, как будто он писал в автобусе или в момент, когда руки тряслись.

24.05. «Мама спросила сегодня, не видел ли я её. Я сказал нет. Я научусь врать так хорошо, что сам поверю. Отец смотрит на меня странно. Будто знает, но он не знает. Никто не знает. И не узнает. НИКТО НЕ ДОЛЖЕН ЗНАТЬ.»

26.05. «Она приснилась мне сегодня сегодня. Стояла в конце коридора и смотрела. Не говорила ничего. Просто смотрела. Я проснулся в холодном поту. Мне восемнадцать. Я не должен боятся.»

Я закрыла толстую тетрадь. Дышать стало слишком трудно, в горле застряли слова. Отвращение появилось почти сразу же. К отцу. К тому, что я вообще взяла в руки эту чёртову тетрадку.

— Что ты наделал, папа? — прошептала я в пустоту, как будто бы она мне ответит.

Следом — дневник Амелии. Мелкий, неровный почерк. Буквы с острыми углами, она вдавливала ручку в бумагу с такой силой, что та могла порваться. Я почти чувствовала, как у неё сводило пальцы.