13. Монстр

Я предупреждал. Я всегда предупреждаю. Но она не слушает.
Придётся учить заново.

Я видел, как он её целовал.

Фонтан подсвечен снизу, вода мерцает золотом, идиллия для дешёвых мелодрам. Он наклонился к ней, как пёс, выпрашивающий подачку, и прижался своими тонкими губами к её рту. Тому самому рту, который ещё неделю назад смыкался вокруг моего члена. Тому самому рту, который шептал «пожалуйста» и «отпусти», пока я трахал её горло и чувствовал, как она сглатывает.

Я стоял в тени деревьев у парка, сжимая в кармане нож, и считал.

Unus. Duo. Tres.

Не помогло.

Агрессия поднималась изнутри, как кипяток, затапливая лёгкие, горло, череп. Красная пелена застилала глаза. Я смотрел, как его ладонь ложится на её талию — на ту самую талию, которую я держал в лесу, впечатывая её спиной в землю, — и чувствовал, как ногти впиваются в ладонь до крови.

Она твоя. Она принадлежит тебе. Ты пометил её. Ты предупреждал. А она всё равно позволяет другому трогать то, что твоё.

Уолтер.

Даже имя дешёвое. Как и его ухмылка. Как и его машина, блестящая, слишком громкая. Как и его татуировка — лев на предплечье, символ силы для тех, кто никогда в жизни не держал в руках ничего тяжелее гантели.

Он думает, что он хищник. Он думает, что раз вышел на ринг и получил по лицу, значит, познал боль. Он не знает о боли ничего. Но узнает.

Когда они вышли из парка и он открыл перед ней дверь машины, я развернулся и пошёл к своей машине». План уже складывался в голове — холодный, чёткий, как лезвие, которое я затачивал утром.

Ты нарушила правило, Бусинка. Ты подпустила его слишком близко. Я предупреждал про пальцы Эштона. Предупреждал, что следующий не отделается так легко. Ты не поверила. Теперь придётся доказывать.

Я завёл мотор. Старый двигатель заурчал низко, утробно, как зверь, почуявший кровь. Я не поехал следом — я знал, куда он направится. Уолтер жил за городом, в частном доме, который снимал на отцовские деньги. Узкая дорога через лес. Никаких фонарей. Никаких свидетелей. Идеально.

Я выехал раньше. Пусть проводит её до общежития. Пусть постоит у двери, пусть улыбается, пусть думает, что этот вечер — его победа. Я дам ему эти минуты. Последние минуты, когда он чувствует себя мужчиной.

Потому что после он будет чувствовать только боль.

Дорога на Хейзлвуд-лейн была пустой. Старый асфальт, разбитый колёсами лесовозов, петлял между соснами. Фары моей «Импалы» выхватывали из темноты стволы деревьев, покосившиеся знаки, блестящую в лунном свете гальку на обочине. Я припарковался у поворота, заглушил двигатель и стал ждать.

Тишина. Только ветер гудит в кронах да где-то далеко лает собака.

Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Перед внутренним взором снова всплыла картина: он касается её. Она отвечает на поцелуй. Она позволяет. После всего, что я сделал. После того, как я показал ей, кто её настоящий хозяин. После того, как она глотала мою сперму и смотрела на меня своими зелёными глазищами, полными слёз и ненависти.

Ты хочешь ненавидеть, Бусинка? Отлично. Ненавидь. Ненависть — это тоже чувство. И оно принадлежит мне.

Фары.

Я открыл глаза. Свет приближался с востока — слепящий, разрезающий ночь. Машина Уолтера. Я узнал её по звуку двигателя — слишком громкий, слишком навязчивый. Как и он сам.

Подождал, пока он проедет мимо. Сосчитал до десяти. Завёл мотор.

«Импала» сорвалась с места, как пуля. Старый двигатель взревел, разрывая тишину. Я летел по дороге, сокращая расстояние. Тридцать метров. Двадцать. Десять.

Уолтер заметил меня в зеркале заднего вида. Его машина дёрнулась — он попытался ускориться. Бесполезно. Я знал эту дорогу, как свои ладони. Каждый поворот. Каждый ухаб. Каждый участок, где асфальт переходит в гравий.

Я прижал его к обочине на первом же повороте. Легко, как ребёнка. Моя машина  врезалась в задний бампер его блестящей игрушки, разворачивая её поперёк дороги. Визг тормозов. Скрип металла. Удар.

Его машина закрутилась, съехала с дороги и, проломив кусты, рухнула носом в кювет.

Я заглушил мотор. Вышел. Хруст гравия под ногами. Запах горелой резины и бензина. Луна освещала сцену — разбитая машина, пар, поднимающийся от капота, и он, выползающий через водительскую дверь, шатаясь, с кровью на лбу.

— Какого хрена?! — его голос срывался. — Ты кто? Ты вообще понимаешь, что...

Я не ответил. Капюшон низко, лицо в тени. Я обошёл машину — неторопливо, как на прогулке. Уолтер попытался встать, но правая нога подломилась. Кажется, вывих. Или перелом. Мне плевать.

— Эй, — он выставил перед собой руки. — Эй, слушай, если тебе нужны деньги, у меня есть. В бардачке. Бери. Только...

Я приблизился. Он дёрнулся, попытался отползти, но я схватил его за шкирку — как котёнка, как щенка, как добычу — и впечатал лицом в капот его собственной машины. Хрустнул нос — тот самый, что ещё не зажил после ринга. Кровь брызнула на металл.

— Пожалуйста... — его голос превратился в хрип. — Ты не понимаешь... я ничего не сделал...

— Сделал. — Мой голос прозвучал глухо из-под капюшона. — Ты прикоснулся к тому, что принадлежит мне.

Он замер. В его глазах — тех самых пивных глазах, что смотрели на неё весь вечер, — мелькнуло понимание. А следом — ужас.

— Ты... — прошептал он. — Ты тот самый псих с ринга.

— Да. — Я наклонился ниже, почти к уху. — Я тот самый. А она — моя.  Я предупреждал её, но она выбрала такую учесть тебе.

— Я не знал! — он почти рыдал. — Она  не говорила. Я просто хотел её трахнуть, чувак!

— Бусинка любит недоговаривать, если заявишь в полицию, то отрежу тебе язык и что-нибудь ещё, что зацепит моё внимание, а я очень внимательный, Уолтер.

Я перевернул его на спину. Он попытался ударить — жалкая попытка, — но я перехватил его руку и вывернул запястье до хруста. Он закричал. Я не остановился.

Нож вышел из кармана. Лезвие блеснуло в лунном свете — длинное, тонкое, как бритва. Я заточил его сегодня утром. Знал, что пригодится.

— Нет! — он задёргался. — Нет, пожалуйста, не надо! Я заплачу! Я сделаю что угодно! Я уеду! Я переведусь! Я больше никогда...

— Тш-ш-ш. — Я прижал лезвие к его губам. — Тише. Ты же не хочешь, чтобы я порезал тебе язык раньше времени?

Он затих. Только слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью из разбитого носа.

Я перевёл взгляд на его предплечье. Татуировка. Лев. Символ силы. Символ мужества. Он сделал её в восемнадцать, чтобы доказать отцу, что он «настоящий мужчина». Я знал это, потому что изучил его. Изучил до того, как он вообще узнал о моём существовании.

— Ты думаешь, это делает тебя сильным? — я провёл лезвием по контуру татуировки. — Картинка на коже? Лев?

— Пожалуйста...

— Львы не целуют чужих женщин. Львы не улыбаются, когда их бьют по лицу. Львы убивают. А ты — не лев. Ты овца. Думал, что можешь забрать то, что принадлежит мне, и уйти безнаказанным?

Я приставил лезвие к краю татуировки.

— Будет больно. Не дёргайся. Если дёрнешься — задену артерию. Истечёшь за три минуты. Понял?
Он всхлипнул и кивнул

Я прижал его к капоту сильнее. Его дыхание стало рваным, паническим. Он уже не пытался казаться смелым.