Почему беременные не договаривают шутки?

Мы с Томми сидели у меня дома — редкий вечер, когда ничего не нужно делать, никуда не надо идти и никто из ребят не врывается без предупреждения. На столике стояли две кружки с остывающим чаем, на фоне играла тихая музыка с кассеты, и каждый был занят своим: я листала какой-то женский журнал, то смеясь над дурацкими советами, то задерживаясь на картинках, а Томми увлечённо читал комикс, закинув ногу на ногу. Атмосфера была спокойная, даже почти домашняя.

И вот, когда я перевернула очередную страницу, взгляд наткнулся на шуточный раздел. Улыбка скользнула по лицу, и я, не особо задумываясь, повернулась к Томми:
— Томми, а знаешь, почему беременные не договаривают шутки?

Он даже не поднял голову от комикса сразу, только бросил короткий взгляд и автоматически спросил:
— Почему?

Я сделала паузу. Поджала губы, как будто собираюсь ответить, но... просто отвернулась обратно к журналу, будто ничего и не было. Листаю дальше.

Сначала тишина. Томми пожал плечами и вернулся к своей странице. Но буквально через пару секунд он снова посмотрел на меня, моргнул и уточнил:
— Эй... так а почему?

Я сделала вид, что не слышу. Слегка закинула ногу на диван, уткнулась в страницу и с самым невинным видом перелистывала её дальше.

— Эй, — он потянулся локтем меня тронуть, — ты что, заснула с открытыми глазами? Я же вопрос задал.

Я молчала.

И тут до него потихоньку начало доходить. Его взгляд стал чуть напряжённее, комикс он опустил на колени, прищурился:
— Погоди... — он нахмурился. — Ты же сейчас специально не договариваешь... потому что...

Он не договорил фразу. Его дыхание стало чуть тяжелее, будто сердце забилось быстрее. Я всё ещё делала вид, что меня интересует какая-то статья про летнюю моду, но боковым зрением видела, как он смотрит, как будто собирается задать главный вопрос.

— Ты... хочешь сказать... — он сглотнул. — Что... может быть?..

Я всё ещё молчала, лишь чуть-чуть улыбнувшись уголками губ, не показывая этого напрямую.

Томми резко отложил комикс, подался ближе:
— Подожди, это... серьёзно?

Я спокойно перевернула страницу и не ответила.

— Боже, — он провёл рукой по лицу. — Ты... ты же не шутишь такими вещами? Хотя ты могла... Нет, ты не могла?..

Я наконец взглянула на него — и этот момент был просто бесценный: Томми выглядел так, будто у него внутри сражаются все мысли сразу. Паника, ответственность, лёгкий ужас и даже какая-то странная надежда. Его глаза бегали, он то открывал рот, то закрывал, явно не зная, что сказать.

— Скажи хоть что-нибудь, — пробормотал он, — ты понимаешь, что у меня сейчас сердце просто в пятки уходит?

Я выдержала паузу ещё несколько секунд, наслаждаясь его реакцией, а потом, будто между делом, сказала:
— Ну так вот. Не договаривают они, потому что... живот растёт, и до конца не хватает дыхания.

Я рассмеялась, уткнувшись в журнал, а Томми сидел в шоке ещё секунд десять, прежде чем до него дошло, что это была всего лишь проверка. Он хлопнул ладонью по колену и выдохнул:
— Ты ненормальная! Ты понимаешь, что у меня чуть инфаркт не случился?!

Я смеялась до слёз, а он всё не мог успокоиться, повторяя:
— Господи, ну и шутки у тебя. Я реально думал, что... что ты... — он замялся, покраснел и махнул рукой.

— Но зато теперь я знаю, как ты отреагируешь, — подмигнула я.

Томми закатил глаза, но в уголках губ дрогнула улыбка. Он снова откинулся на диван, пробормотав:
— Ну, реакцию ты получила, поздравляю. Но предупреждаю, ещё раз так сделаешь — отвечать будешь за моё здоровье.

Я хихикнула и снова уткнулась в журнал, а он всё равно смотрел на меня, качая головой, но уже с теплом и каким-то странным облегчением.

Прошло пару часов. Вечер успокоился, и та буря эмоций, что я вызвала своей «беременной шуткой», улеглась. Мы снова сидели у меня: я уже почти дочитала журнал, Томми снова углубился в свой комикс, но всё равно периодически бросал на меня взгляды. На фоне играла музыка, чай в кружках остыл до приятной температуры, и казалось, будто ничего особенного не случилось.

Но у меня внутри всё же крутилась мысль. Его лицо в тот момент, когда он поверил. Его реакция — настоящая, неподдельная, без всяких масок. И именно из-за этого я, наконец, отложила журнал и повернулась к нему:

— Томми... — начала я, и он тут же поднял голову.
— М?
— Что ты почувствовал? Ну... когда понял.

Он явно сразу понял, о чём речь, потому что не спросил уточнений. Немного потянул паузу, провёл рукой по затылку и нервно усмехнулся:
— Ты серьёзно хочешь это знать?

Я кивнула.

Томми отложил комикс на колени, уставился в сторону, будто пытался поймать правильные слова. И вдруг сказал:
— Первое... паника. Честно. Как будто всё внутри перевернулось. Я же не готов был — вообще. Даже мысль об этом... ну, никогда не задумывался серьёзно.

Он замолчал, пожал плечами, но я не отводила взгляда, поэтому он продолжил:
— А потом... какое-то странное спокойствие. Тяжёлое, но... не знаю, как объяснить. Типа, ладно, если это правда, то что делать? Надо разбираться. Надо быть рядом.

Его голос стал тише, и я заметила, как он нервно сжал край комикса.

— И ещё, — выдохнул он, — я понял, что не злюсь. Не в том смысле, что шутка хорошая. Нет. Она ужасная. Но я не злился на то, что это может быть правдой. Больше... испугался за нас обоих.

Я какое-то время молчала, слушая его признание, и только потом спросила:
— А ты бы... если бы это оказалось не шуткой... — я запнулась, — ты бы что сделал?

Томми посмотрел на меня, и в его глазах не было шутки:
— Я бы не сбежал. Никогда.

Я замерла, потому что он сказал это так уверенно, без колебаний, что у меня внутри стало тепло и тревожно одновременно.

Он добавил:
— Ты, конечно, свела меня с ума этим фокусом. Но знаешь... теперь я хотя бы понял кое-что о себе.

Я хмыкнула и отвела взгляд, делая вид, что возвращаюсь к журналу, хотя читать уже не могла — мысли гудели слишком громко.

— Всё равно, — пробормотала я, — ты смешно поперхнулся чаем.

Он фыркнул и кинул в меня подушкой.

Прошло несколько дней после той самой шутки. В голове у Томми она успела немного «осесть», перестала быть такой острой, но не исчезла. Он возвращался к ней мысленно снова и снова, словно проверял свои ощущения, прокручивал момент, как я сказала, как он понял, что я *не договорила шутку*, и как у него внутри всё встало с ног на голову.

В один из вечеров он остался у Фарадея на ночёвку. Родители Фарадея были заняты своими делами, так что ребята заперлись в комнате, раскидали на полу комиксы, пару пачек чипсов и колу. Сначала всё было обычно: шутили, обсуждали новые выпуски, спорили, у кого из супергероев лучше костюм.

Но ближе к ночи, когда комната уже освещалась только настольной лампой, разговор потянул в сторону личного. Сначала Фарадей что-то сказал про Дейви, потом — про Вудди, и постепенно они вышли на тему девчонок вообще.

Томми, будто сам того не желая, ляпнул:
— А прикинь, она меня чуть до инфаркта не довела... таким приколом.

— Она? — Фарадей сразу догадался, что речь обо мне, но решил уточнить.

Томми вздохнул и рассказал. Как мы сидели дома, как я внезапно выдала: «почему беременные не договаривают шутки?» и замолчала. Как он врубился только через пару секунд и у него сердце ушло в пятки. Как он даже комикс потом читал на автомате, потому что мозг не отпускал мысль.

Фарадей сначала заржал, но, видя, что Томми не особо смеётся, стал серьёзнее.
— Ну, жёстко, да... Но, слушай, а она сама-то как? Она ж потом что-то говорила?

Томми замер. Внутри у него что-то щёлкнуло.

Он понял, что не знает.

Вспомнил, как я после спросила: «что ты почувствовал?», но это ведь было про него, не про меня. Он вывалил всё, что у него внутри, а вот меня — не спросил.

Фарадей, не дождавшись ответа, подался ближе:
— Так чё? Она сама-то как к этому отнеслась?

Томми почесал затылок, потянул паузу и, наконец, честно сказал:
— Понятия не имею... Я даже не спросил.

Фарадей присвистнул.
— Серьёзно? Вот ты тормоз.

— Да знаю я... — пробурчал Томми, — просто всё так завертелось, что я думал о себе. Как мне страшно было, как будто бы всё рушится и сразу же строится заново... А про неё... блин.

Он откинулся на спину, уставился в потолок. И только сейчас по-настоящему понял: его так увлекло то, что он почувствовал, что он совершенно упустил из виду — а что почувствовала она?

После ночёвки у Фарадея, он не мог выбросить это из головы. Мысль сидела занозой: как будто он всё понял про себя, а про тебя — ничего. И каждый раз, когда он видел тебя, у него внутри зудело: *надо спросить, надо спросить...*

Спустя пару дней вы снова сидели у тебя дома. Ситуация была привычной: тихая музыка, что-то лёгкое к чаю, привычное ощущение уюта. Но Томми всё никак не мог расслабиться. Он то открывал рот, то закрывал, то делал вид, что ищет слова, но откладывал.

И всё же решился.
— Слушай... — начал он осторожно, — помнишь ту шутку, с беременными?

Ты подняла взгляд, и в этот момент Томми почти пожалел, что заговорил. Ты будто сразу напряглась. Взгляд стал чуть отстранённым, и даже по тому, как ты сжала пальцы на чашке, было ясно — тебе это неприятно.

Он продолжил, мягче:
— Я рассказал Фарадею... и понял, что я вообще не знаю, что ты сама об этом думаешь. Ты... что почувствовала?

Ты не ответила сразу. Наступила длинная пауза, тягучая, как густой мёд. Ты смотрела то на Томми, то куда-то в сторону, потом вниз. Лицо твоё менялось — сначала в лёгкой задумчивости, потом в закрытости, будто ты всё глубже уходила в себя.

Он ждал. Даже не дышал громко, лишь терпеливо сидел, хотя внутри всё сжималось: *скажет ли она хоть что-то?..*

И наконец ты выдохнула:
— У меня много мыслей и чувств по этому всему. По поводу моей шутки, твоей реакции на неё и на возможную ситуацию. Много мыслей по поводу будущего, детей и всего, всего... — ты запнулась, чуть улыбнулась самой себе, но как-то горько. — Но я не буду тебе это говорить. Да и вообще не хочу.

Томми чуть подался вперёд, поражённый твоими словами.
— Почему?..

Ты подняла на него глаза. Взгляд был честный, прямой, но тяжёлый.
— Потому что я вдруг вспомнила, что ты по факту ещё не взрослый, — сказала ты тихо, но отчётливо. — И потому что мой ответ тебя расстроит.

Комната замолчала. Томми сидел неподвижно, переваривая. Он хотел спросить ещё, но понимал — если нажмёт, то только оттолкнёт тебя. И оставалось только сидеть и чувствовать, как от твоих слов внутри всё перевернулось: смесь страха, любопытства и странной грусти.

После твоего ответа Томми будто выбило из колеи. Он сидел, не шевелясь, и только смотрел на тебя. Твои слова «мой ответ тебя расстроит» зацепили сильнее всего — как будто это был маленький занозистый нож, что оставили прямо внутри него.

Он сначала хотел сразу спросить *э«а что именно ты думаешь?», но язык не повернулся. В твоём взгляде было ясно: если он полезет дальше — ты закроешься окончательно.

Поэтому он остался сидеть рядом, и внутри начался настоящий хаос.

*Значит, она действительно думала о будущем? О детях? О нас?*
*Но почему её мысли могли меня расстроить?*
*Может, она не видит меня рядом с собой в будущем? Может, я слишком мал, слишком зелёный для таких тем?*

Эти мысли кружились и жгли его изнутри. И при этом было ещё другое — странная гордость, что ты вообще задумалась о таких вещах, пусть и не сказала. Что у тебя есть глубина, которую он ещё до конца не знает.

В итоге Томми решил одно: он не будет больше тебя давить. Не будет лезть туда, куда ты сама не хочешь его пускать. Но в то же время он понял — хочет стать тем, кому ты однажды сможешь сказать всё, без страха, что это расстроит или разочарует.

По дороге домой он обдумывал каждое слово твоего ответа. Было горько и немного больно, но и как будто внутри загорелась цель — "дорасти". Чтобы в следующий раз, когда такие темы поднимутся, он уже не выглядел «ещё не взрослым».

А на следующий день он вёл себя с тобой так же, как обычно: шутил, цеплялся, смотрел с той же теплотой. Но только сам знал, что теперь в каждом твоём взгляде он ищет намёк — на то самое, что ты решила от него утаить.