Нет, он мой сын

Мы все пятером шли по улице — осень, листья хрустели под ногами, настроение у всех было приподнятое, и разговор плавно перетекал в шутки. Вудди что-то ляпнул, и Фарадей тут же подхватил, конечно, против меня.

— Вот смотри, — сказал он, хитро щурясь и делая вид, что изображает меня, — “ой, я такая особенная, всё знаю, всё вижу!”

Ребята прыснули, а Томми только дернул бровью, уже готовясь влезть. Я, конечно, не осталась в долгу: резко повернулась к Фарадею, ухватила его очки за дужку и начала их теребить.

— Ах, значит, шутки такие? — протянула я, глядя на него с притворной строгостью. — Вот так, без защиты, да?

— Э-эй! — Фарадей тут же начал отмахиваться, — только не очки! Я без них как крот!

Ребята начали смеяться сильнее, а я специально дёрнула очки ещё раз, будто собираюсь их снять.

В этот момент мимо проходила женщина с сумкой, лет сорока, и, заметив всю эту сцену, остановилась, улыбнулась и спросила с искренним интересом:

— Ой, это ваш парень? Вы пара, да?

И вот тут всё замерло. Томми напрягся так, что даже шаг стал короче. Вудди прикусил губу, чтобы не заржать. Дейви широко раскрыл глаза, будто ждал взрыва. А Фарадей застыл с глазами по пять рублей, не понимая, куда деваться.

Я, выдержав драматическую паузу, спокойно, серьёзным голосом ответила:

— Нет. Он мой сын.

И указала на Фарадея.

Тишина повисла всего на секунду, но этого хватило, чтобы женщина растерялась, пробормотала: «А… ясно…» и поспешила дальше.

А мы взорвались. Вудди согнулся пополам от смеха, Дейви хлопал ладонями по коленям, повторяя: «Сын! Ты слышал?! Сын!» Томми не выдержал и тоже усмехнулся, хотя видно было — ревность ещё жила внутри.

Фарадей же стоял с очками в руках, красный, как помидор:

— СЫН?! Ты совсем… СЫН?! — он даже голос сорвал, пока все смеялись.

— Ну да, — я невозмутимо пожала плечами. — Очки вот, вон как дëргаешься, сынок.

И это добило всех окончательно.

В домике на дереве всё ещё стоял гогот. Вудди валялся на полу, повторяя сквозь смех:

— «Сын!»… да я никогда от этого не отойду!

Дейви вытирал слёзы:

— Видели лицо той женщины? Она ж поверила!

Даже Томми хмыкнул, покачав головой, но в его взгляде всё ещё читалось — он ревновал, хоть и старался не показывать.

А вот Фарадей сидел в углу, мрачно переставляя свои очки с места на место. Наконец, он не выдержал:

— Ребят, ну серьёзно. Это… это вообще что было? — он повернулся ко мне, нахмурив брови. — Сын?! Я, значит, тут шучу, а ты… ты меня при всех…

— Да ладно тебе, — я улыбнулась, вытягиваясь на досках. — Смешно же получилось.

— Смешно ей, — проворчал он, поправляя очки. — А мне теперь что? Теперь вечно будут подкалывать, что я твой «сынок».

Вудди, конечно, сразу подхватил:

— Ой, сынок, не переживай, мама тебя любит!

И от этого смех поднялся снова.

Фарадей отвернулся, но внутри у него бурлило. Ему самому было неловко признавать даже себе, но когда-то, мимолётно, буквально на секунду, он думал о том, что я ему нравлюсь. Совсем чуть-чуть, и быстро отогнал эту мысль — ведь рядом был Томми, и всё было ясно. Но сейчас, после «сынка»… казалось, будто эту секунду кто-то высветил прожектором.

Он вздохнул, пробормотал себе под нос:

— Я точно не твой сын. Ни за что.

Я услышала и повернулась к нему:

— Что?

Он смутился, замялся, а потом резко отмахнулся:

— Да ничего! Просто… шутка у тебя дурацкая.

Томми чуть прищурился, наблюдая за ним, но промолчал.

Вудди и Дейви ещё долго шутили на тему «мамы и сына», а Фарадей всё глубже закапывался в свои мысли, чувствуя, что эта нелепая фраза задела его куда сильнее, чем должна была.

В тот вечер, когда все смеялись, я уже уловила — Фарадей не шутил. Он сидел с таким лицом, что мне и самой стало неловко. Поэтому, когда Вудди снова открыл рот, чтобы повторить своё «сынок», я резко сказала:

— Всё. Хватит.

Тишина повисла на пару секунд. Ребята удивлённо переглянулись, но я смотрела серьёзно, и даже Томми понял — тема закрыта. Дальше мы уже говорили о другом, но внутри меня тянуло неприятное чувство: я задела Фарадея куда сильнее, чем думала.

На следующий день мы все снова должны были встретиться, но я вышла раньше. Знала, какой дорогой обычно идёт Фарадей, и решила перехватить его до того, как подойдут остальные.

Он шёл привычным быстрым шагом, в руках крутил рацию, задумчивый. Когда заметил меня у обочины, сначала удивился, потом поднял бровь:

— Ты чего тут?

Я немного помялась, но потом выдохнула:

— Слушай… честно… я не знаю, что тебя задело, но я хочу извиниться. За ту шутку.

Фарадей прищурился, хотел что-то сказать, но я подняла руку, не дав перебить:

— Просто… та женщина так спросила, и это было так неловко. Я чувствовала, как Томми напрягся, и все вокруг тоже. И я… ну, я сказала первое, что пришло в голову, чтобы она быстрее ушла и не раздувала эту тему.

Я сглотнула и отвела взгляд:

— Но я бы никогда не считала тебя своим сыном. Никогда. Уж извини.

Фарадей замер. Ветер чуть тронул его волосы, он поправил очки и хмыкнул. Но прежде чем он что-то сказал, я вдруг поняла, что мои слова прозвучали двусмысленно, и быстро добавила, запинаясь:

— Ой, это не в том смысле, что ты плохой, нет! Просто… ну, ты понял… это вообще не так.

Фарадей смотрел на меня внимательно. Обычно он сразу прикрывался сарказмом, а тут молчал, и от этого становилось только напряжённее.

— Ладно, — наконец сказал он тихо. — Я понял.

Я с облегчением выдохнула, но внутри оставалось чувство, что он не до конца отпустил эту тему.

Мы стояли у обочины и молчали. Фарадей что-то поправлял на рации, я теребила край рукава. Ветер поднимал сухие листья, и от этого молчание казалось ещё тяжелее.

Я наконец не выдержала, опустила плечи и тихо сказала:

— …Ну скажи что-нибудь…

Он поднял на меня глаза. Несколько секунд смотрел, будто решал, стоит ли вообще открывать рот. Потом слегка повёл плечами и ответил:

— А что ты хочешь, чтобы я сказал? Что всё нормально? Что я не обиделся?

Я нахмурилась, но всё же кивнула:

— Ну… да. Наверное.

Фарадей усмехнулся, но не весело, а как-то устало.

— Знаешь, с тобой это не работает. Ты иногда шутишь так резко, что пробивает. А потом сама же начинаешь оправдываться, будто… боишься, что мы правда решим, что ты такая.

Я опустила взгляд. В груди кольнуло — он сказал именно то, что я сама иногда чувствовала.

— Я не хотела, — тихо произнесла я.

— Знаю, — сказал он уже мягче. — Но всё равно задело.

Мы снова замолчали. Я смотрела в сторону, чувствуя, как хочется одновременно и уйти, и остаться, и что-то ещё сказать, но слова застревали.
Я закусила губу, перевела взгляд на Фарадея и спросила тихо, почти осторожно:

— Почему? Я хочу понять, что именно тебя задело.

Он нахмурился, будто сам не был до конца уверен, а потом всё-таки сказал:

— Потому что в тот момент это прозвучало… будто я — какой-то ребёнок рядом с тобой. Не друг, не часть нашей команды, а… ну, как маленький. Смешно, нелепо. И все засмеялись. Ты тоже.

Я открыла рот, но слова сразу не пришли. Он продолжал:

— Я понимаю, что это была шутка, и что ты просто хотела убрать неловкость. Но… мне и так иногда кажется, что я младше, слабее вас. А когда ты сказала это вслух — стало только хуже.

Фарадей чуть опустил голову, поправил очки.

— Вот и всё.

Я смотрела на него, и внутри защемило. Потому что теперь было понятно: это не просто обида на глупую шутку, а что-то гораздо глубже.

— Но ты не младше, — я резко перебила, почти с нажимом. — Никого, кроме меня. И ты сильный. Боже… На самом деле я считаю тебя крутым.
Я чуть растерянно развела руками. — Ладно, я не знаю, что ещё сказать.

Слова повисли в воздухе, и на секунду я почувствовала, что сделала всё, что могла. Поэтому, неловко улыбнувшись, я сделала шаг назад, собираясь уйти.

Но Фарадей не двинулся. Наоборот — поднял взгляд, и в нём уже не было той обиды, только что-то упрямое, чуть тревожное.

— Подожди, — сказал он негромко, и шагнул сам, будто не хотел, чтобы я ушла вот так — с чувством, что между нами осталась трещина. — Я… не хочу, чтобы ты думала, будто я злюсь или что-то такое. Просто… — он замялся, но видно было, что слова ему важны. — Ты для меня никогда не была тем, кто унизит. Поэтому твоя шутка так задела.

Он тяжело вздохнул, а потом добавил совсем тихо:

— Я не хочу, чтобы мы расходились вот так.

— Но я тебя не унижала, — сказала я мягко, чуть нахмурившись. — Я же не знала…

Фарадей усмехнулся криво, но в его улыбке не было злости. Он провёл ладонью по волосам, будто пытаясь сбросить неловкость.

— Я понимаю, — наконец сказал он. — Просто… я слишком серьёзно всё принял. Умею, знаешь ли, накручивать себя из-за ерунды.

Я чуть улыбнулась, но всё ещё чувствовала себя виноватой. Тогда он сделал шаг ближе, будто проверяя, не отойду ли я. Не отошла.

— Знаешь, — сказал он уже спокойнее, — если бы это сказал кто-то другой, я бы даже не подумал. Но это была ты. И поэтому оно ударило сильнее.

Он замолчал, потом чуть пожал плечами, неловко, по-подростковому.

— В общем, не уходи сейчас, ладно? — почти попросил он.

— Ладно, — выдохнула я, посмотрев прямо ему в глаза. — Тогда что ты хочешь?

Фарадей отвёл взгляд, будто обдумывал, как ответить. На секунду сжал губы, потом усмехнулся так, как только он умел — чуть самокритично, но честно.

— Хочу, чтобы всё было нормально, — сказал он. — Чтобы мы могли снова шутить, и я не вёл себя как обиженный идиот.

Я хмыкнула, качнув головой.
— Так это от тебя зависит, а не от меня.

Он рассмеялся тихо, и напряжение, повисшее между нами, заметно спало.

Мы пошли по дороге к месту встречи, шаг в шаг. Я сунула руки в карманы куртки, он тоже. Сначала молчали, но потом разговор сам собой пошёл — лёгкий, непринуждённый.

— Кстати, — сказал он вдруг, — твой брат точно когда-нибудь свихнётся от наших авантюр. Видела, как он на тебя смотрел в прошлый раз, когда мы все домой возвращались?

— Да, — усмехнулась я. — Он вообще часто так смотрит. Это у него встроенное.

— Встроенное, — повторил Фарадей и покачал головой. — Как у меня привычка очки протирать каждые пять минут.

Я фыркнула.
— Слушай, да ты реально их трогаешь чаще, чем дышишь.

Он улыбнулся шире, и к тому моменту, как показались наши ребята, мы уже разговаривали так, словно никакого напряжения и вовсе не было.