Ты очень красивая

Это был один из тех вечеров, когда вы всей компанией сидели вместе без особой цели. Кто-то принес газировку, кто-то чипсы, кто-то журнал с тестами, над которыми вы по очереди прикалывались. Всё было спокойно и легко.

В какой-то момент ты с Фарадеем начали спорить по глупости — сначала о музыке, потом о том, кто быстрее добежит до конца улицы, а потом вообще о том, насколько «Терминатор» круче «Чужого». Это не был настоящий спор, скорее обмен колкостями.

— Да ты даже не понимаешь сути! — фыркнул Фарадей, жестикулируя руками.
— Ах да? — приподняла ты бровь. — А ты понимаешь, значит? Большой киноман нашёлся.
— По крайней мере я не засыпаю на середине фильмов, — парировал он.

Ты резко повернулась к нему:
— Что?!

И вот тут Фарадей замолчал на секунду. Посмотрел на тебя чуть внимательнее, чем обычно, и неожиданно, будто сам не успел подумать, сказал:
— …Ничего. Просто… ты очень красивая.

Секунда тишины. Даже чипсы перестали хрустеть.

Ты моргнула, губы чуть приоткрылись, и голос прозвучал мягче, чем раньше:
— Правда?

Он отвёл глаза, чуть смутился, но кивнул серьёзно:
— Да.

И ты тоже замолчала на мгновение. В груди потеплело, уголки губ сами дрогнули в улыбке, и спор как рукой сняло. Больше тебе и не хотелось ничего доказывать — это прозвучало настолько искренне, что оставило след внутри.

Но ведь всё это произошло при ребятах. И они, конечно же, всё слышали.

Первым не выдержал Вудди. Он громко фыркнул и хлопнул ладонью по колену:
— Оооо! Я только что стал свидетелем исторического события! Фарадей комплимент сделал, и не просто комплимент, а прямой выстрел в сердце!

Дейви усмехнулся, но в его взгляде сквозило что-то вроде любопытства:
— Хм. Интересно. Я думал, ты просто любишь спорить до потери пульса, а оно, оказывается, к чему ведёт…

Ты тут же покраснела и хотела что-то возразить, но слова застряли.

А вот Томми… Томми сидел рядом и всё это время молчал. Он не сводил глаз с Фарадея, взгляд его был колючим, резким. Скулы напряглись, руки сжались в кулаки. Он даже слегка подался вперёд, будто хотел что-то сказать, но сдержался.

— Красивую и так видно, — наконец произнёс он сухо. — Не обязательно это вслух декламировать.

В комнате снова повисла тишина.

Фарадей только пожал плечами, будто не собирался оправдываться:
— Ну, сорвалось. Честно ведь.

Ты всё ещё сидела в лёгком смущении, но улыбка оставалась — тихая, нерешительная, будто ты не знала, радоваться или краснеть ещё сильнее.

А ребята переглядывались: Вудди едва сдерживал смех, Дейви покачал головой, а Томми продолжал смотреть так, будто между ним и Фарадеем натянулась невидимая струна, готовая лопнуть от малейшего движения.

И пусть разговор вскоре снова скатился на пустяки, все прекрасно понимали: момент только что был слишком настоящим, чтобы его забыть.

Вечером, когда вы уже разошлись по домам, Томми всё никак не находил себе места. Он пытался сделать вид, что всё нормально, но глаза его всё время возвращались к тебе. Та сцена с Фарадеем засела в голове слишком прочно.

Когда вы оказались у тебя, а ребята ушли, Томми сел на край кровати, уставился в пол и вдруг тихо спросил:
— Скажи честно… как ты отнеслась к тому, что он сказал?

Ты удивлённо посмотрела на него, но поняла сразу, к чему он клонит. Немного поёрзала, закусила губу и, вздохнув, ответила:
— Хм… мне понравилось.
Томми резко поднял на тебя глаза, и ты поспешила пояснить:
— Не из-за того, что это был Фарадей. А потому что… ну… мне такого раньше никто никогда не говорил. Вот. Ну знаешь…

Ты смущённо отвела взгляд, а Томми долго молчал, будто переваривал твои слова. Внутри него боролось всё сразу — ревность, желание что-то доказать, и вместе с тем — нежность к тебе.

Он сел ближе, взял твою руку и сказал тихо, но очень твёрдо:
— Ну, тогда слушай. Ты красивая. Очень. И не только красивая. Ты ещё и самая упрямая, самая яркая и самая настоящая. И если кто-то посмеет забыть это — я ему лично напомню.

Ты чуть улыбнулась и почувствовала, как уши горят.
— Ты это говоришь, потому что я призналась, что мне понравилось? — с хитринкой спросила ты.

Томми фыркнул, но губы его дрогнули в улыбке.
— Нет. Я это говорю, потому что должен был сказать раньше. Но, видимо, нужен был этот чёртов Фарадей, чтобы я спохватился.

Он обнял тебя крепко-крепко, прижав к себе, и в груди у тебя стало спокойно и тепло.

И хоть тень ревности у Томми всё ещё сидела внутри, одно было ясно: он не собирался уступать никому право быть тем, кто скажет тебе важные слова.