16
С момента возвращения Антона прошел один день. Обычно, время имеет свойство хотя бы чуть-чуть послаблять переживания, но в случае с Антоном этого не происходило. Наоборот, казалось, что чем больше проходит времени, тем пуще усиливается чувство тревоги. И этому было логичное объяснение: Шастун понимал, что Арсений рано или поздно вернется обратно, мужчина попытается с ним как-то связаться и произойдет та самая неизбежная вещь, которая поставит во всем этом огромную жирную точку. Шастун находился дома, ни разу не покинув стены квартиры с момента своего возвращения. После разговора с Матвиенко, который состоялся вчерашним вечером, он продолжал чувствовать себя безумно паршиво, потому как впереди ему предстояла встреча с приятелем, чтобы дать показания. Он встал с кровати и подошел к окну. Второй день подряд хлестал холодный осенний ливень, улица выглядела понурой и безжизненной, точь-в-точь описывающей его внутреннее состояние. Парень опустил глаза. Он вдруг подумал об Арсении и о том, что же он испытывал. Где он сейчас и чем он занят. Почему-то эти мысли предательски закрадывались в его голову в самый неподходящий момент, все больше навевая сильную тоску по этому человеку. Точнее, по тому хрустально чистому образу, который он взрастил в своей голове. Он знал, что ему нужно его разбить, а осколки схоронить на заднем дворе своего сознания, — ведь только так ему, возможно, стало бы чуточку легче. Но у него никак это не получалось. Что-то внутри было намного сильнее, чем его жалкие попытки забыть этого мужчину. Антон вспоминал тёплые касания Попова, которые когда-то обжигали его мальчишескую душу с головы до пят. Весь он теперь был соткан из остатков поцелуев и объятий Арсения. Именно поэтому он, наверно, не хотел, чтобы мужчина попал за решётку. Такой глупый…
Но не только из-за этого.
Он любит его до багровых ушей, заласканных его медовыми словами. До дрожи в коленях, которая возникает при одном лишь звучании его имени. И если он только позволит себе вспомнить ту улыбку, не покидавшую чертоги разума, его голос, напевавший возле Олд Вика слова неизвестной причудливой песенки, то собирать уже будет нечего. От него ничего не останется. «Какая глупость, харош! — выдает его разум, а пальцы неторопливо набирают в аудио поиске на телефоне «You're my Waterloo». — Вот зачем я это делаю? Что, сука, за акт душевного самобичевания?» — поморщившись, он продолжает вести монолог в своей голове, но палец предательски ударяет по кнопке «play», отказываясь подчиняться Антону. Грустная мелодия фортепиано начала неспешно разливаться по комнате парня, сопровождаясь специфическим тембром голоса английского бунтаря — Доэрти:
Ты никогда не выкуришь своих демонов,
Не важно, как много ты куришь.
Так что просто скажи, что любишь меня…
Три веские причины,
И я брошу тебе веревку…
Но тебе это не нужно,
Потому что тобой пережито больше, чем одна жизнь…
Ты — единственная моя любовь,
Которая засыпает с ножом…
Антон продолжал вслушиваться в грустное мурлыканье музыканта, доносящееся из динамиков телефона. Парень закрыл глаза. Как же ему плохо от осознания содеянного Поповым, но ещё хуже без него. Он будто в одно мгновение стал дешёвым, прозрачным сиропом от кашля, который имел приторное послевкусие. «Интересно, каким послевкусием остался я для него?» И что его только дернуло поднять тогда тот паспорт? Да и черт с ним, с этим паспортом... Что его сподвигло ехать на выставку, а потом, глупым образом, поддаться чарам Арсения и отправиться на тот теплоход? И как он вообще так легко согласился поехать с ним заграницу и, сам того не зная, участвовать в таких ужасных делах? Тогда ему казалось, что все дело в выставке, которую пообещал ему Арсений. Ему необходимо заставить себя поставить табу на этого человека и на свои чувства к нему. Нужно суметь перекричать собственное сердце воплями. «Ты не исцеляешь от несчастий!». Быть может это правильное решение, кто знает, ведь сломанные часы тоже дважды в сутки верны.
Ты мое Ватерлоо,а я буду твоим Парком Стенли…
Голос Доэрти резко затих, и Антон, рассуждая обо всем этом, взглянул на календарь. До его первой выставки, которой они занимались вместе с Арсением оставалось не так много времени, но теперь это не имело ни малейшего значения, ведь он туда точно не пойдет. Парень даже не станет забирать картины, потому что теперь они неимоверно сильно фонили воспоминаниями о когда-то любимом человеке. Тяжело вздохнув, он отправился на кухню и открыл холодильник. «Так, блять, и придется идти мокнуть» — посмотрев на опустевшие полки, Шастун с силой захлопнул дверцу. Выходить в такую погоду на улицу крайне не хотелось, но выбора особо у него не было. Из продуктов питания в доме были только пара пакетиков супа быстрого приготовления и пол мешка картошки. Парень не спеша отправился в прихожую, неторопливо натянул на себя куртку и также медленно обул яркие кроссовки, но, покинув квартиру, шустро понесся по лестницам вниз. Противный дождь поливал опустевшие улицы, срывая с деревьев последние листья, а ветер, подхватывая их, уносил куда-то в даль. Антон поморщился, накинул капюшон и, вынырнув из-под козырька подъезда, поспешил в сторону магазина, сунув руки в карманы. «Какое все, блять, мерзкое. Дважды возненавидел осень» — подумал он, делая уверенные шаги по облетевшим сырым листьям. Он едва успел завернуть за угол дома и пройти еще пару метров прежде, чем звук широких шагов где-то за спиной заставил его остановиться. — Антон! — до боли знакомый голос зазвучал вперемешку с громкими и частыми шагами, с каждой последующей секундой только усиливаясь. Антон остановился и замер. «Неужели показалось? Арсений?..» — не веря своим ушам, испуганно подумал парень. Он боялся повернуться, боялся увидеть того, о ком он так часто думал в последнее время. — Антон! Подожди! Позволь мне все объяснить! — догнав парня, мужчина обогнул его и встал напротив, сделав несколько шагов назад, стараясь не нарушить между ними дистанцию, — Антон, хорошо? Мне нужна только минута, — голос его дрожал, как и его губы, и руки, которыми он судорожно затряс перед собой. Парень оторопел от неожиданности, слегка попятившись назад, зачем-то оглядываясь по сторонам, будто бы он попался в ловушку. — Прошу, подожди, — умоляющим тоном продолжил мужчина. Шастун нашел в себе силы взглянуть на Попова, не решаясь сказать ни слова. Вид у Арсения был до безумия жалким и напуганным. От всего того лоска, от всего холеного вида мужчины, каким он показал себя тогда, в первые их встречи, совсем ничего не осталось. Он был взъерошен и бледен, да еще и промок весь до нитки, а на губе до сей поры красовалась едва затянувшаяся маленькая ссадина, напоминавшая им двоим о том ужасном дне. Антон заметил, что мужчина дрожит. От холода или волнения? — Я прошу у тебя прощения, — ломаным голосом начал Арсений. — Слышишь? Прости меня! Прости!.. — лихорадочно, словно молитву, твердил он, глядя на испуганное лицо Шастуна. Парень продолжал молчать, рассматривая раскрасневшиеся глаза Попова. Ему показалось, что в этот момент с его века сорвалась слеза и, смешавшись с каплями от сильного дождя, побежала по осунувшемуся бледному лицу. Как себя вести и что теперь предпринять, Антон абсолютно не знал. Он был в растерянности и смятении, чувствуя, как некая жалость к Арсению постепенно начинает брать верх. — У меня не было выбора… Дима… Он знал одну вещь… — от волнения у Попова заплетался язык, и он никак не мог по-нормальному все объяснить. — Он шантажировал меня тем, что выдаст меня одному человеку, и все бы закончилось очень печально. Тогда я зарекся, что это будет последняя сделка. И я бы не допустил, чтобы тебя это как-то затронуло. Поэтому мне пришлось зайти так далеко. Я выставил квартиру в Лондоне на продажу, потому что не могу там находиться. Я остался практически без денег, заплатив, чтобы инкогнито попасть в Москву, чтобы встретиться с тобой. Я сидел здесь практически сутки, недалеко от твоего подъезда, и ждал… Ждал, когда же ты выйдешь, потому что это было единственным способом увидеть тебя. Антон, мне без тебя никак, — он глубоко и рвано вздохнул, до хруста выворачивая пальцы на своих руках, и продолжил тараторить так, будто боялся, что не успеет перед ним во всем раскаяться. — У меня ничего больше нет: ни денег, ни связей. Поз меня кинул. Я совершенно один, и все, что мне важно вернуть — так это ты. Не покидай меня, я прошу тебя! Не оставляй… Я не вижу больше ни одной причины к существованию, если тебя не будет рядом. Я потерял все, но приобрел намного больше, потому что понял, что люблю тебя. Слышишь, я люблю тебя! — мужчина зажмурил глаза, его брови и губы жалобно скривились, и он изо всех сил старался не показывать разрывающих его чувств, что червем пожирали его изнутри. Антону казалось, что Арсений вот-вот и обессилено упадет на колени от такого надлома в его груди, настолько он чувствовал удушающую его безысходность. Молчание, почти физически придавливающее, будто свинцовые ступни, к мокрому асфальту, длилось примерно минуту. А может и десять. Казалось, оно не оборвется никогда. А потом Арсений снова взволнованно заговорил, глядя на стоящего поодаль парнишку, продолжал просить прощения и старался снова все объяснить. Ему вдруг показалось, что Антон, невольно, все же дает ему крохотный шанс, но ощущение того, что он может в любую минуту от него отвернуться, неимоверным образом его пугало. Арсений продолжал повторять одни и те же вещи, которые с последующим сказанным разом все больше обрастали деталями и едва заметно проясняли причину такого поступка. Но Шастун с каждым его словом будто уходил в себя, и, в конце концов, Арсений затаил дыхание, шевеля губами, как рыба; его рухнувшая мечта из последних сил все еще продолжала биться, отчаянно цепляясь за то, что, казалось, нельзя уже удержать.