{"Хён Джу и ГиХун"}

Во рту у Ги-хуна был металлический привкус, а голос охрип от криков задолго до того, как охранники оттащили его обратно в спальню. Повязка на глазах сбивала его с толку, поэтому он не думал: «Ладно, прошло уже достаточно времени; если они до сих пор меня не послушали, я должен перестать кричать».

Но когда с него наконец сняли повязку прямо перед главным входом в общежитие, ему всё равно не пришло в голову заткнуться. Он не мог заставить себя признать поражение, хотя у него почти не осталось сил бороться.

Стражники бесцеремонно вытолкали его через дверь, через которую они всегда входили, чтобы обратиться к игрокам, и это окончательно выбило его из колеи. Он ожидал, что они присоединятся к нему, скажут что-нибудь о восстании, но вместо этого дверь за ним закрылась. Это было почти хуже.

Не прошло и секунды, как Ги-Хун поднялся с пола, чтобы возобновить свои бесплодные попытки, и врезался в дверь.

— Вы ублюдки! Вы эгоистичные, безмозглые куски дерьма! — Он прижался лицом к прохладной поверхности, ударил кулаком раз, другой,

— Если вы такие хорошие псы, что готовы умереть за своего хозяина, отведите меня к нему! Пусть он избавится от меня раз и навсегда! — три раза, его кожа лопнула на костяшках пальцев, голос надломился, — разве вы не хотите моей смерти?!

Ему пришлось остановиться, чтобы перевести дыхание, и он закашлялся от ощущения сухости и крови на языке. Он прижался ухом к двери, все еще соединенной с его телом, и прислушался, не последует ли какой-либо реакции с другой стороны. Ничего.

Из его груди вырвался ещё один мучительный крик. С окровавленными костяшками пальцев Ги Хун вместо этого ударил ладонью по двери, отчаянно нуждаясь в каком-либо подтверждении. В чём угодно.

Его спортивный костюм был грязным, и, несмотря на недавнюю травму, его усилия оставили на двери размазанную печать. Его крик оборвался при виде этого; оборвался в тот последний раз, когда он стоял здесь в отчаянии и пытался воззвать к своим мучителям.

Они пришли с гробом, завернутым в подарочную упаковку.

Они не вернутся, если только им что-то не понадобится. Но что это может быть? Убьют ли они ещё кого-нибудь, чтобы наказать его? Нет, они не могут — им нужны игроки. И всё же он начал всё это, и его, конечно, должны были убить. Почему они оставили его в живых? Что задумал Фронтмен? Что с ним не так, раз он подвергает этих людей такой опасности? Что с ним было не так, что он решил, будто может что-то изменить, если он едва добрался до этого места?

Ги-Хун почувствовал, как что-то слишком большое, чтобы дать ему название, опустилось на его затылок, горячее и холодное на фоне выступившего пота. Он не мог подобрать слов, чтобы описать это ощущение, но знал, что оно вытесняет воздух из его лёгких, заставляя его паниковать.

Он не мог этого сделать. Паника — это конец всему, паника — это глупые решения, паника — это когда тела скапливаются под ложными аварийными выходами, когда люди теряют самообладание.

Вместо того, чтобы запаниковать, он погрузился в себя, как начал делать, когда потерял возможность погружаться в других. Просил денег, умолял о доброте, но не словами; увидь меня, помоги мне, пойми, что я ненавижу это и ненавижу себя так же сильно, как и ты, за это. Тогда у него было достоинство, которое можно было потерять. Теперь же у него — боже, у него ничего не было. Он снова всё потерял — и это было хуже всего.

Никакое количество пуль не могло проделать дыру, достаточно большую, чтобы заглушить боль, которую он испытал, потеряв всё, дважды.

Желудок Ги-хуна скрутило от тошноты, когда он развернулся спиной к двери и сполз по ней, пока не сел, прислонившись к ней. Ему потребовалось слишком много времени, чтобы осознать, где он находится, из-за смены часовых поясов, что он счёл бы опасным, если бы был более собранным. Но вместо этого он мог только каталогизировать происходящее.

Должно быть, он отсутствовал дольше, чем думал: территория была в основном расчищена, следы их тайника с оружием исчезли, а перевёрнутые кровати были поставлены на место. В комнате всё ещё толпились избиратели — он проклинал новую систему голосования — и они переговаривались между собой, некоторые время от времени поглядывали на него, другие стояли неподвижно, уставившись на то место, откуда несколько минут назад ушли солдаты. Он не мог сосчитать их, находясь там, где он был, но по крайней мере понял, что все, кого он оставил, были живы. Хорошо. Это было хорошо.

Его взгляд остановился на Хён Джу, и он сразу понял, что не сможет остановить свой последний порыв. Она смотрела прямо на него, слегка нахмурившись, и в её глазах теплилась искра надежды.

Ги хун прикрыл глаза рукой.

Что случилось? Что случилось? Он не знал. Некоторые из них были живы, многие — мертвы, и единственным образом, который он мог использовать, чтобы заполнить пробелы в информации, было лицо человека, который был ближе всех к нему здесь, потрясённого всем случившимся. И облик убийцы Чон Бэ.

Так близко. Ги-хун вдавливал ладони в глазницы, сильнее, сильнее, пока под веками не заплясали пятна, пока он не почувствовал, как глаза давят на пучок нервов, благодаря которым они функционируют, пока не стало больно.

— П-простите? — мягкий голос раздался ближе, чем он ожидал, но у него никогда не было проблем с тем, чтобы люди подходили к нему близко. Больше всего его беспокоили те, кто был вне досягаемости.

— Вот, позволь мне… — она медленно прикоснулась к нему, положив большие пальцы на тыльную сторону его запястий, а затем нащупала пульс на противоположной стороне. Ги-хун позволил старухе убрать его ладони от лица, потому что подумал, что, по крайней мере, должен быть с ней честен и посмотреть ей в глаза, когда скажет, что потерпел неудачу.

— У тебя глаза набрякнут. Видишь, уже покраснели. — Она покачала головой, и на её лице отразилось беспокойство. Ги Хун попытался представить свою мать и понял, что не может. Он безвольно сидел, позволяя Гым Джа держать его за руки.

“Мам, может, не надо...”

— Ш-ш-ш. Она едва повернулась, чтобы отругать собственного сына, полностью сосредоточившись на Ги-хуне.

— Ты ранен? Я не врач, но кое-что знаю… — она замолчала, нервничая, неуверенно, неестественно. Как и много раз до этого, Ги-хун не мог выдавить из себя ни слова, мир вокруг него существовал в тумане безразличия. Как и много раз до этого, Ги-хун потерпел неудачу.

— Всё в порядке, — казалось, она успокаивала скорее себя, чем его, смущённая его молчанием, и её большие пальцы рассеянно гладили его мозоли. Он опустил взгляд на то место, где они соприкасались.

— Иди сюда, встань, присаживайся на кровать. Те люди в масках ушли, ты можешь прилечь. Ты плохо выглядишь.

Она нерешительно потянула его за руку, и ему было проще пойти за ней, чем сопротивляться, хотя одним толчком он мог бы отбросить её в сторону. Вероятно, она не знала, где его кровать, и в итоге привела его к одной из них в дальнем углу, немного в стороне от группы людей, которые ждали позади. Он тихо сел у изголовья.

Никто не плакал. Неужели они не понимали, что Чон Бэ умер? Ён Иль? Но Ги Хун тоже перестал плакать ещё до того, как вернулся в эту комнату. Он задавался вопросом, нормально ли вообще горевать, или ему стоит просто взять себя в руки. Продолжать жить дальше.

Всплыло воспоминание: пара туфель на ступеньках, носки смотрят вниз, а каблуки — вверх, босые ноги слегка вращаются в воздухе.

У существа на его шее выросли пальцы. Ги Хун проигнорировал это.

— Так-то лучше… — пробормотала Гым-джа, а затем спросила: — Кто-нибудь с тобой переспал?

Пальцы обхватили его и мягко надавили на горло, неся в себе угрозу.

“Я...”

— Тебе не обязательно отвечать. Гым-джа гладил его по спине круговыми движениями, как делала его мать, когда он болел, но теперь от этого ему становилось только хуже. Он хотел домой. Нет, он хотел снова стать ребёнком. Он не думал, что сможет воспринимать игру в классики как безобидные линии из мела, прежде чем представить в них очертания тела. Он миновал точку невозврата, и эта точка поднялась и ушла, а он ещё даже не умер.

— Т-так это не сработало? — мальчик помладше, чьего имени Ги-хун не знал, — должно быть, он перешёл на другую сторону во время последнего голосования, — посмотрел на него сверху вниз с одной из задних коек. Игрок 125; у него были круглые щёки, и он казался невероятно юным. Лёгкое давление на его спину прекратилось, но тяжесть не отпускала его шею.

— Чёрт возьми… теперь они разозлятся… — кто-то на другом конце комнаты обеспокоенно схватился за голову. Мысли Ги-хуна вернулись к тому, что солдаты сделали — и сделают — с причастными к этому людьми и теми, кто остался.

Игрок 124 толкнул локтем мужчину, который только что заговорил, и обвиняюще указал пальцем на Ги-хуна. «Эй, почему они тебя не убили?» Потому что, очевидно, они сочли нужным убить людей, которые его поддерживали, так что кто мог быть в безопасности? Пальцы на его горле сжались сильнее, и он почувствовал, как на спину наваливается тяжесть, так что его лоб, влажный от пота, коснулся коленей. Ему следовало оттолкнуть Гым-джа.

Другой игрок с противоположной стороны ахнул, и когда он заговорил, Ги Хун узнал голос пожилого мужчины с квадратным лицом, игрока 100. — Так ты и правда крот!

Ему следовало заключить какую-нибудь сделку, чтобы обменять свою жизнь на их жизни. Неужели он действительно думал, что сможет выбраться из этого с помощью силы? Ги-хун никогда не был настоящим лидером. Ему даже не везло; если бы это было так, он бы не разрушил свою жизнь трижды. Именно жертвы других людей привели его сюда, и вместо того, чтобы понять, где нужно остановиться, он продолжал играть жизнями своих друзей. К настоящему времени у Али была бы спокойная, комфортная жизнь с семьёй. Сэбок сама бы отправила брата в школу. Сан У выплатил бы свои долги и нашёл бы применение своему блестящему уму. Он бы по-настоящему жил.

Сан У принял решение за него, потому что Ги Хун ничего не мог сделать, когда это было важнее всего. Ради всего святого, он стоял в стороне, пока его товарищей по команде приносили в жертву, чтобы застать солдат врасплох и забрать их оружие, и всё это ни к чему не привело!

Ги-хун терпел неудачу снова, и снова, и снова. Он был эгоистом.

Между двумя сторонами вспыхнули крики, когда пальцы наконец сдавили его горло, вынудив положить руку на сердце, чтобы оно не разорвалось в груди. Паника — это конец всему. Паника — это конец всему. Паника — это конец всему.

Что еще это могло от него потребовать?

Он потерял контроль над дыханием и внезапно вместо того, чтобы успокоиться, начал нервничать.

Есть только один выход из этой ситуации. Я умру, или умрут все остальные. Даже если я выживу, мне не дадут второго шанса. Я никогда больше не найду этот остров. Это никогда не закончится. Что я наделал? Что они сделают?

— ги-хун, — кто-то надавил ему на правую ногу, и мысли ги-хуна лихорадочно заметались. Страх и предвкушение сжали его грудь.

— ги-Хун, посмотри на меня. — Это был приказ, который никак не уменьшил его страх, но он уже знал, что лучше не ослушаться приказа, и поэтому поднял голову с коленей, чтобы посмотреть на того, кто сидел рядом с ним на кровати. Его взгляд упал на зелёный спортивный костюм; игрок 120.

Нет, нет, запомни ее имя.

“Х–Хен–”

“Хен джу”.

Имя засело у него в голове, и он повторял его про себя, чтобы не забыть. Но не мог.

— Ги-хун, сейчас нет ничего срочного, — сказала Хён-джу. Ги-хун задержал дыхание, потому что оно не работало, и непонимающе уставился на неё.

— С тех пор, как ты вернулся, здесь не было никаких солдат. На нас не нападали. Они даже видели меня, но ничего не сделали. Её голос был твёрдым, но не агрессивным, и, как и в случае с её именем, Ги-хун понял только то, что ему нужно сосредоточиться на этом. — Так что сейчас тебе нужно сделать три вещи.

Ги-хун выдохнул; следующие слова он произносил, всё ещё задыхаясь. — Я не могу… не могу тебе помочь.

— Ты должен, — когда Ги Хун не ответил, Хён Джу продолжила: — Ты должен сделать три вещи. Мне нужно, чтобы ты вдохнул через нос.

Ги Хун сжал губы в тонкую белую линию и сделал, как ему было сказано: «И сосчитай до шести».

Когда он выполнил это указание, она велела ему задержать дыхание на более короткий срок, как он делал раньше, а затем выдохнуть на том же счёте.

— Хорошо, продолжай в том же духе. Во-вторых, ты ведь уже должен знать это место как свои пять пальцев, верно? Покажи мне, где находятся камеры.

Верно, было бы неплохо знать, где они находятся и кто за ними шпионит. Ги-хун высунул голову из-под двухъярусной кровати и оглядел потолок комнаты в поисках камер, которые, как он знал, там были, и мысленно продолжил подсчёт. Когда он заметил, что некоторые из них были заменены в его отсутствие — больше не просвечивали насквозь, — у него упало сердце, но, по крайней мере, оно больше не грозило разорваться. Он молча кивнул им, указывая на них Хён Чжу.

“Хорошо. Ты делаешь дыхательные упражнения?”

— Да, — у него всё ещё слегка кружилась голова, хотя он и перестал задыхаться.

— И наконец, мне нужно, чтобы вы перечислили все свои травмы, которые у вас есть на данный момент. Гым-джа может вам с ними помочь.

Инстинктивно Ги Хун оглядел людей вокруг и увидел, что Гым Джа ждёт их на кровати рядом с ними, заламывая руки. Её сын сидел рядом с ней и наблюдал за другими игроками. Она улыбнулась, когда их взгляды встретились.

— Продолжай, — подбодрила она. Он повернулся к Хён Чжу; сначала он не мог вымолвить ни слова. Паника, которая не нарастала, а наоборот, отступала, вернула на первый план его сознания знакомый стыд и настороженность. Он отвлекся от этого, глядя на избирателей «❌» и «⭕», которые только что не дали друг другу снова начать войну, и заговорил.

— Неплохо, — Ги-Хун теперь мог произносить отрывистые короткие предложения, не задыхаясь. — Пуля задела мою руку, — он убрал ладонь с груди и показал на руку.

“Верно. А как твоя голова?”

“Моя голова?” он посмотрел на Хен-джу в замешательстве.

“У тебя кружится голова?”

Он задумался.

— Нет. На самом деле я… — он вздохнул, спокойно и мягко, — мне уже лучше. Как ты… что это было?

Хён Джу вздохнула в ответ на его вздох, и он заметил, что с её плеч спало напряжение, которого он раньше не замечал.

«В армии нам давали задания и обязанности, чтобы мы были слишком заняты и не паниковали. Переход от боевых действий к тишине здесь вызывает дискомфорт, поэтому я подумал, что вам понадобится что-то подобное».

Лёгкие Ги Хуна наполнялись и опустошались, медленно и методично, пока он обдумывал эти слова. Хён Джу была для них бесценным человеком, как и сейчас. Он всё время забывал, что она служит в армии; её хладнокровие после всего этого заставляло его чувствовать себя неумелым.

— Я не должен был подвергать тебя такой опасности. Это было не моё дело… Я даже не солдат. Я просто… чёрт. Неужели он всё это время притворялся? Неужели это была просто очередная игра?

Она пошевелилась на краю кровати, задев его ногу. — Не волнуйся. Послушай, мы уже были в опасности, и я решила присоединиться к тебе, потому что хотела этого. Я согласна, что кто-то должен положить этому конец.

— Ты не понимаешь. Они играют с нами, у них абсолютный контроль — на каждом этапе, что бы я ни делал, мне удавалось только убивать людей.

Её брови, сдвинутые вместе, дрогнули; на мгновение её хладнокровие дало трещину. Ги Хун внезапно вспомнил, что она тоже кого-то здесь потеряла, но не мог вспомнить, кого именно. Как бы ни звали ту девушку, он видел, как Хён Джу мысленно возвращается к этому воспоминанию, чтобы укрепить свою решимость.

«Ты не можешь сдаться. Не допусти, чтобы их смерть была напрасной».

Ги Хун остановился, чтобы посмотреть ей в лицо. Это было одновременно захватывающе и болезненно — то, как мёртвые становились причиной, ультиматумом. Он тоже так делал; это было ради всех выигранных им кровавых денег, сказал он. Ги Хун понимал Сан У в том, что тот должен продолжать, чтобы покончить со всем этим.

— Кто-то очень близкий мне однажды сказал что-то подобное. Но, знаете, в конце концов ему не пришлось жить с этим. Ги-хун тяжело сглотнул, как только слова слетели с его губ, и отвёл взгляд. — Нет, простите, я не знаю, что говорю.

Хён-джу поджала губы и обменялась взглядом с Гым-джа. После нескольких минут внутреннего раздумья она снова посмотрела на Ги-хуна.

— Ты не против, если я…? — она неловко раскрыла объятия, и Ги-хуну потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что она предлагает ему обнять её. Он не мог вспомнить, когда в последний раз обнимал кого-то по-настоящему. От этой мысли у него зачесалась кожа, а сердце учащённо забилось, но разум был слишком затуманен, чтобы принять решение.

“Если тебе это нужно”, - отстраненно ответил Он.

Хён Чжу нерешительно обняла его сзади, положив руки ему на плечи. Сначала он лишь подался вперёд, словно безвольная марионетка, но её хватка стала крепче, словно верёвка, удерживающая его на месте.

Он недооценил, насколько сильно это объятие ударит его в грудь. Когда край кровати опустился вместе с долгим вздохом Гым-джа, он был благодарен ей за то, что она заслонила их от флуоресцентных ламп и людей вокруг. Он позволил себе обнять Хён-джу за спину, идеально пристроившись рядом, как будто они были созданы друг для друга. Как будто он больше никогда не уйдёт отсюда один.

Одной этой мысли было достаточно, чтобы у него выступили слёзы. Плечи ги-хуна дрогнули, когда его сотрясли рыдания, не издаваемые им, но пронизывающие его насквозь. Он был благодарен за этот контакт в то время, когда ему почти не за что было благодарить.

Его дочь, должно быть, стала намного старше с тех пор, как он видел её в последний раз. Несмотря на то, что его воспоминания были размытыми, обнимая Хён Чжу, он прекрасно представлял её взрослой, и слава богу, слава богу, что она жива. Слава богу, Хён Чжу жива. Слава богу, у них впереди есть будущее. Он забыл, каково это — быть человеком.

Я вижу тебя. Я понимаю.

Ги-хун продержался, как ему показалось, несколько часов — хотя, должно быть, прошло всего несколько минут, — прежде чем он успокоился настолько, чтобы высвободиться из объятий. Несмотря на то, что они были в относительном уединении, он не мог избавиться от смущения, которое охватило его после того, как он успокоился; для него, как для старшего из них, было необычно опираться на кого-то младше. Ещё более необычным было то, что он, казалось, целую вечность не испытывал такого облегчения. И всё же именно поэтому он не мог отрицать, что нуждался в этом.

“ Спасибо. ” Приятная усталость сменила смущение.

Она отпустила его, но осталась рядом, словно всё ещё беспокоилась, что всё пойдёт наперекосяк, или, возможно, сама искала утешения. «Я знаю, что в этом сценарии ты — ветеран, но всё идёт наперекосяк по миллиону разных причин, так что не стоит взваливать всё бремя на кого-то одного. Мы терпим неудачу как команда и восстанавливаемся как команда».

— И нет лучшего лекарства, чем крепкие объятия. — Гым-джа наклонилась к ним, чувствуя себя лучше, теперь, когда Ги-хун заговорил с ними.

Хён Джу улыбнулась. Когда она взяла всё в свои руки, в ней было столько огня и ярости; в отличие от этого, её улыбка была милой, сдержанной, но искренней. — Кажется, это помогло и Дэ Хо.

Ги Хун оттолкнул Хён Джу за плечи: «Дэ Хо?»

“Сэр”.

Он поднял взгляд и в холодном ужасе уставился на мужчину, который стоял над ним со слезами на глазах, опустив руки. Должно быть, он понял, что Чон Бэ ушёл.

— Я должен был принести вам патроны, сэр, но я растерялся, — молодой человек низко поклонился, выражая сожаление. — Я… я так сожалею… если бы не я, Чон Бэ всё ещё был бы…

— Остановись. Гихун не мог слушать ничьих извинений; он устал от того, что другие люди принимают удар на себя, и Хён Джу был прав, говоря, что нужно действовать сообща. Дэхо был одним из самых молодых, позитивных и решительных участников; вид того, как его разрывает на части, разбил сердце Гихуна. Вид того, как он жив, исцелил его.

В глубине души он задавался вопросом, не слишком ли поздно надеяться вернуть прошлое. Не было смысла зацикливаться на том, что могло бы быть. Он не мог сказать, что всё в порядке — это было не так, — но он не собирался взваливать на Дэ-хо вину, которая ему не принадлежала. Им обоим нужно было смотреть в будущее, готовиться к тому, что их ждёт.

— Я не виню ни одного из вас за то, что вы вернулись сюда, — он продолжал держать Хён Чжу за плечо и обращался к ним обоим. — и я рад, что вы это сделали, так что перестаньте извиняться. Вы не убивали Чон Бэ. Это сделал Фронтмен.

— Именно так. Хён Джу кивнул. Дэ Хо протёр глаза и неуверенно улыбнулся. Как только он открыл рот, чтобы заговорить…

— И что ты с этим будешь делать? Ги Хун повернулся к Джун Хи. Она стояла чуть поодаль, в проходе между кроватями, с каменным выражением лица, но при этом обхватила себя руками, словно защищаясь. Она была решительной для женщины её возраста, ожидающей ребёнка. Ги Хун не сразу ответил.

«Мы не можем победить на предстоящем голосовании; это моя вина». — начал он.

“Это вина этих упрямых маленьких засранцев”. Гым-джа заспорила, и Ги-хун резко обернулся, чтобы посмотреть на нее. Трудно было сопоставить столь сквернословящую речь с такой доброй женщиной, но он предположил, что его мать не сильно отличалась. Она указала на избирателей "О". Уголки его губ приподнялись, всего на секунду.

— Тем не менее, суть остаётся прежней. Никто из нас не в состоянии устроить ещё один переворот.

— Тебе не стоит так рисковать, — согласилась Джун Хи.

— Итак, я думаю… Ги-хун вдохнул через нос, задержал дыхание и выдохнул через рот. Ему пришлось закрыть глаза, когда перед его мысленным взором всплыл другой образ: слова, которыми он обменялся с Ён-илем, слова, сказанные в гневе, в слепой ненависти к сложившейся ситуации. Эти слова должны были стать запасным вариантом, потому что у них действительно не было выбора.

— Мы вступаем в другую игру, держась за руки. Мы держимся близко друг к другу. Мы держимся вместе. И… и мы находим лазейки, и мы помогаем другим игрокам, и мы вытаскиваем оттуда столько людей, сколько сможем, несмотря ни на что. — Он открыл глаза и обвёл взглядом собравшуюся группу. В основном он видел замешательство и страх; это был плохой план. Это был едва ли план вообще.

Ён Сик вскочил с кровати, выведя их всех из мрачного состояния: «Точно, это как домашняя еда». Он просиял, когда понял: «Если они подумают о том, как хорошо мы к ним относились, они больше не захотят с нами драться».

— Мы могли бы убедить их перейти на нашу сторону, — вздохнул Хён Джу, — без лишнего кровопролития.

— Это бы действительно проняло его, да? — Дэ Хо расплылся в улыбке, и знакомое сияние решимости укрепило веру Ги Хуна в этот план действий и во всех них. — Они хотят, чтобы мы убили друг друга, а мы сделаем наоборот?

На самом деле Ги-хун хотел доказать тем, кто наблюдал за этими играми и руководил ими, что они не безликие люди в толпе, не машины для бессмысленного насилия, не лошади на скачках. Если бы их команда могла просто показать другим игрокам, что есть другой выход из этого ада — что им вообще не нужно соревноваться друг с другом, — возможно, они смогли бы показать своим мучителям, что игровая версия «истинной человеческой природы» в корне противоречит человечности.

Может быть, Ги Хун все-таки смог бы доказать себе, что он был прав.

“Хорошо. Я могу это сделать”. Чжун Хи подошла ближе к сбившейся в кучу группе и протянула руку. Укол сожаления пронзил Ги хуна, когда он понял, что их ритуал перед игрой сократился на двух участников, но он все равно встал с кровати и присоединился к ней.

— За всех, кто погиб здесь ради нас, — он встретился с ней взглядом, и она ответила ему полуулыбкой, поджав губы. Вокруг них один за другим вставали остальные члены их команды и присоединялись к возведению пирамиды. Каждый предмет был новой опорой в разрушающихся конструкциях разума Ги-хуна, укреплением против боли, которая всё ещё таилась, вездесущая, в виде воспоминаний. Он ещё не был один. Они должны держаться вместе.

— На счёт три, — сказал Дэ Хо, и над ним и под ним морщинистые и гладкие, тёплые и холодные руки сжали костяшки пальцев Ги Хуна, его мозоли, и удержали его.

Вместе.

“ Раз! Два! Три!
_________________________________________

3948, слов