Глава 8
Она стояла над ним, тяжело дыша, и в тусклом свете керосиновой лампы, всё ещё горевшей на полу у дальней стены, её лицо казалось вырезанным из того же бледного мрамора, что и колонны в вестибюле санатория. Светлые волосы, мокрые от пота и вездесущей сырости, прилипли к вискам и щекам, выбились из небрежного узла на затылке, и отдельные пряди упали на плечи, на лоб, обрамляя лицо неровным, растрёпанным ореолом. Белая льняная рубаха, которую она носила со вчерашнего дня, была теперь в тёмных разводах – не то грязь, не то сажа, не то что-то другое, о чём не хотелось думать, – и прилипла к телу, обрисовывая худые плечи и острые ключицы. Кожаная сумка – его сумка, импортная, с тиснёной надписью на незнакомом языке, которую он держал в сарае для вылазок, – висела у неё через плечо, и широкий ремень пересёк грудь, придавая её облику что-то почти воинственное. В правой руке она всё ещё сжимала деревянную ручку вил – старых, ржавых, с четырьмя острыми зубьями, которые теперь были тёмными и влажными.
Ренар смотрел на неё, и в его глазах – тёмно-карих, почти чёрных в этом скудном освещении – медленно, как проявляющийся в проявителе снимок, проступало выражение, которого она раньше не видела. Не благодарность – до благодарности ему было ещё далеко, и он не принадлежал к тем людям, которые легко произносят это слово. Не страх – он уже пережил свой страх там, на кровати, когда фигура наклонилась к его горлу со шприцем. Скорее, это было удивление – глубокое, почти тектоническое, как у человека, который только что обнаружил, что переменная в уравнении, которую он считал незначительной, оказалась ключевой. Он смотрел на неё – на её растрёпанные волосы, на её перепачканную рубаху, на её руки, всё ещё дрожащие от напряжения, – и молчал. Просто молчал, потому что слов, подходящих для этого момента, в его арсенале не было.
Иллария выдержала его взгляд ровно столько, сколько позволяло терпение, а потом, не говоря ни слова, шагнула к кровати. Прислонила вилы к спинке – зубьями вниз, чтобы не запачкать, – и наклонилась над ним. Пальцы её были холодными, но двигались уверенно, без тени колебания. Она ухватилась за край серебристой ленты, закрывавшей его рот, и резко, без предупреждения, рванула. Лента оторвалась с глухим, неприятным треском, оставив на губах и щеках липкий след. Ренар дёрнулся, зашипел сквозь зубы, но уже в следующую секунду смог втянуть воздух через рот – первый нормальный вдох за всё время, что он здесь находился.