Глава 29. «Просто вспомни обо мне»
Я всегда боюсь того, чтобы однажды эмоции не взяли надо мной верх, больше никогда не поддаваясь контролю. Я боюсь того, чтобы однажды не наступила та самая секунда, когда я необдуманно позволю себе уничтожить всё, что окружало меня долгое время. Я невыносимо боюсь неизбежности внутри себя.
Это словно некая ловушка, из которой нельзя больше выбраться. И Ричард знает о её существовании.
Он знает, что я не оставлю его одного. Ему так и хочется всё сильнее привязать меня к нему. Морально, физически. Без каких-либо касаний я всё равно чувствую этот неумолимый ком энергии, чуждой энергии, ломающей моё сознание.
Ричард словно хранит в себе массу секретов, и мысли об этом не дают мне уснуть по ночам. Меня словно держит какой-то страх: мне кажется, будто я скована неизвестным обманом, созданным человеком рядом. Он лежит сейчас слева от меня, а я сильно сжимаю подушку под своей щекой. Я чувствую, как мои слезы наворачиваются, но я не могу разрешить себе плакать. Мне хочется доказать себе, что я сильнее его прихотей. Я мысленно даю себе обещание, что сама смогу во всём разобраться.
За всё время во Франции я не чувствовала себя в полной безопасности. Это место для меня уже совсем не ново, но я будто продолжаю жить с мыслей о том, что скоро уеду отсюда. В последнее время мне стал часто снится Генри, но в последующем я постоянно быстро просыпаюсь и привычно для себя страдаю бессонницей.
— Принеси мне воды, пожалуйста, — просил меня Ричард.
Правой рукой он закрывал своё лицо, широко разлёгшись на кровати. Он будто не хотел смотреть мне прямо в глаза.
— Да, хорошо.
Я хотела, случись то рано или поздно, выслушать его правду. Он мог бы оказаться таким искренним и человечным передо мной, если бы смог открыть свою душу. Но мы оба продолжаем существовать в неизведанности, дальше шагаем, словно по минному полю, боясь наступить на одну из «горящих» точек и внезапно стереть себя с лица Земли. Мы остерегаемся правды, и об этом могут сказать лишь наши взгляды.
Он привстал и сел поудобнее, я протянула ему стакан с водой. Ричард сделал несколько глотков и начал глубоко дышать. Я видела, что он с закрытыми глазами тихо сидел, прижавшись к холодной стене. Его лоб хмурился, с губ стекали капли прохладной воды.
— Всё хорошо? — переживала я. — Ричард?
Ему не хотелось говорить со мной. Всё тяжелее и тяжелее делая вдох, Ричард чувствовал, как ему становилось плохо. Он расслабил запястье и ладони, и стакан в руке, ещё содержавший в себе какое-то количество воды, просто разлился на нашей кровати.
Я замечала, что он начинал задыхаться, и непременно начала искать телефон, чтобы позвонить в скорую. Неумелым французским и весомой долей английского я пыталась объяснить ситуацию. Меня едва понимали и неоднократно уточняли адрес. Ричарду с каждой минутой становилось все хуже, и он просто не мог остановиться задыхаться. Держась за горло, он изо всех сил старался снова начать дышать спокойно. Я не знала чем ему помочь. Мои руки тряслись, и я умоляла работника в трубке приехать бригаде как можно скорее.
В тот момент я начала ощущать то, насколько же быстротечно время. Каждая секунда сжигалась невыносимо быстро. В голове играл тревожный ансамбль ударных, давая басам брать крещендо. Этюд подходил к финалу, грохотом уничтожая мои перепонки. Всё, что я могла, – это ждать. Ждать словно целую бесконечность, наблюдая за тем, как он едва глотает воздух. Я не понимала, почему всё так происходит, но и сама же не могла ничего исправить.
Заранее открыв дверь на распашку, я дала возможность бригаде сохранить время, какую-то долю секунды. Я знала, что это ничтожно, но всё ещё считала нужным.
Ричард мгновенно потерял сознание и упал на пол рядом с кроватью. Я бросилась к нему, чтобы попытаться сделать искусственное дыхание. Несколько сильных выдохов - и я быстро переходила к массажу сердца. Раньше мне никогда не приходилось прибегать к первой помощи, но здесь на кону стояла жизнь человека.
Как только я услышала машину скорой помощи на улице, я схватилась за запястье Ричарда: мне нужно было знать, чувствовался ли до сих пор его пульс. Заметив какие-то едва «слышимые» удары я тут же выдохнула и постаралась себя успокоить: я понимала, что сейчас Ричарду обязательно помогут.
Парни в белых халатах забавно кричали на французском. От одного из них противно пахло потом, будто он строил из себя какую-то измотанную рок-звезду после тяжело концерта. Словно едва натянув на себя халат, он помчался по указанному адресу вместе с остальными. Меня выворачивало от такого «аромата», но я пыталась, наряду с остальными, молчать об этом неприятном запахе. Ещё один из них, странное пугало, в незастегнутом халате, с взъерошенными волосами и круглыми очками, тянулся где-то в ногах Ричарда, когда его клали на носилки. На лице пациента установили кислородную маску, но тот всё равно не пришел в сознание.
Мне сказали, что обязательно выяснят причину его состояния. Один из бригады задал мне ещё несколько вопросов, касаемо непосредственно больного. Я отвечала четко и быстро, постоянно спрашивая о том, когда же я смогу узнать результаты. Ничего конкретного мне ответить не смогли. Незнакомые люди покинули стены нашего дома, и я, всё ещё нервно дрожа, пыталась хоть как-то объяснить себе такую ситуацию. Шелковая сорочка помялась на моем теле, аккуратно собранные волосы заметно растрепались. Я думала о Ричарде, очень много думала о нём в тот роковой момент.
Я несколько раз подряд набирала номер больницы, чтобы узнать последние новости, но на звонок долго никто не отвечал. Городской телефон больницы не позволял оставлять голосовые сообщения. Кто-то поднял трубку уже спустя десятка настойчивых наборов.
— Да, алло. Кто это? — послышался на линии низкий мужской голос.
— Простите, я хотела узнать о состоянии моего молодого человека. Он сейчас находится в реанимации. Что-то известно? — тревожно спрашивала я по-английски. Я надеялась, что меня поймут.
— Мне жаль, но информация о больных конфиденциальна, — тут же ясно ответил понимающий меня француз. — Вас должны были предупредить об этом.
— Да, я знаю, но сейчас чрезвычайная ситуация! Ему срочно нужна помощь! Я должна знать, что с ним происходит!
— К сожалению, я не могу Вам помочь. До свидания.
Я зажала кнопку блокировки и швырнула телефон на кровать. Он отскочил и упал задней крышкой на пол. Я села рядом с кроватью, оперевшись спиной на правую сторону кровати. Я согнула ноги у груди и наклонила вперед голову. Всю оставшуюся ночь я бодро провела на холодном полу в спальне.
С самого утра, как только на часах появилось это долгожданное число 06:00, я прибыла в больницу. Сердце бешено колотилось, чувствуя, что исход произошедшего этой ночью может быть самым непредсказуемым. Я не могла себя успокоить и нервно перемещалась из одной части коридора в другую.
В регистратуре мне повторяли одно и то же, снова и снова твердя о том, что я не имею права узнавать о его состоянии. С другой стороны, это давало мне понять то, что он жив и находится под присмотром врачей... Или я просто успокаиваю себя? В любом случае, я должна была увидеть его. Как можно скорее.
На первом этаже больницы находилась карта помещения. С её помощью можно было узнать местоположение того или иного отделения и даже номера палат, которые принадлежат тому или иному «крылу» этажа. Я быстро взяла себя в руки и попыталась разобраться в действующей карте. Так мне удалось узнать, что подниматься нужно было на несколько этажей выше. Я повторила про себя информацию, которую хотела запомнить, и тут же направилась к лифтовой.
Почему-то я чувствовала, что всё делаю правильно, будто я на нужном пути, однако я до сих пор не знала, нужно ли мне это по-настоящему. На этаже я встретила одного из тех, кто вчера был в бригаде на скорой помощи. Я подбежала к нему, не позволив ему идти дальше.
— Что с Ричардом? — хотелось знать мне. Лицо того парня было недоумевающим, круглые очки слезли до кончика носа. Я повторила еще раз: — Ричард... Ричард Фрессон. Вы забрали его вчера на машине скорой помощи. Он задыхался, помните?
— Кто он Вам? — привычно спрашивал тот парень в белом халате.
— Мы живем вместе, вы там были, Вы же знаете... — убеждающим тоном говорила я.
Он посмотрел в свои бумаги, больше не поднимая глаза. Я наблюдала за тем, как солнечный свет выходил из затянувшихся облаков и медленно засвечивал его лицо, отражая лучи в стеклянных очках.
— Я не имею права говорить о пациентах. Простите.
Мне надоело выслушивать одно и то же. Я понимала, что если не добьюсь ничего конкретного и от этого парня, то больше мне здесь никто не поможет.
— Понимаете, — начала тихо говорить я, — у него больше никого нет. Он совсем один, понимаете? За ним не придет рано или поздно молодая жена с двумя детьми и не начнет трясти документами в регистратуре, доказывая свой статус. Он один. Еще недавно он даже не помнил, кто он. А теперь он вынужден находиться здесь, и я единственная, кто может помочь ему, — рассказывала я, дожидаясь того момента, когда он посмотрит в мои глаза, чтобы убедиться в правдивости. — Я нужна ему.
Он посмотрел на меня и тяжело вздохнул. Мне хотелось услышать от него хоть что-нибудь успокаивающее. Он должен был сказать что-то такое, что дало бы надежду на отсутствие даже малейшего повода для беспокойства. Я замечала в нем человечность, я знала, что он сможет помочь мне.
Но тот молчал и настойчиво тянул время, будто через несколько секунд сюда прибегут парни в жилетах и касках с ружьями в руках и повяжут меня с целью остановить эти выпрашивания справедливости.
Мне пришла в голову далеко не лучшая идея, но в состоянии стресса это казалось единственной действенной возможностью. Я потянулась в свою сумку. Что ещё надо парню в его возрасте?
На карточке на его груди было написано: «БЕН». Я запомнила это имя.
— Бен, хотите, я заплачу. Вот, сколько Вам нужно. — Я тянула ему смятые в трубку купюры, тайком протягивала деньги в его ладонь.
— Уберите это! — злостным взглядом смотрел на меня он. — Мне не нужны деньги. Я просто хочу наконец-то получить здесь работу, поэтому должен подчиняться правилам!
— Я ни за что не расскажу о Вас, если Вы поможете мне. Обещаю.
Полный парень в белом халате чуть старше меня поправил свои очки на носу. Его брови сдвинулись очень близко к друг другу, и это делало его лицо весьма нахмуренным. Он понимал, что я не оставлю его в покое, но его также злило то, что он вынужден идти на проступок.
— Я помогу, — губами произнёс Бен. — Запишите его имя.
Он дал мне свои бумаги и ручку, лежащую в кармане на уровне его груди. Дрожащей рукой мне удалось написать: «Ричард Фрессон» и я отдала ему бумаги. Бен сказал мне ждать на сиденьях в конце коридора, и мы тут же разошлись в разные стороны, чтобы не привлекать внимания. Я купила себе кофе с двойной дозой кофеина и присела там, где мы договаривались.
Мне уже стало гораздо легче. В уголках глаз виднелись слезинки, и я смахнула их правой рукой, вглядываясь в отражение в черном экране телефона. Я включила его и проверила почту, дожидаясь получения электронного документа результатов моих анализов, которые обещала отослать мне гинеколог на случай утраты материальной справки. В сообщениях, к моему удивлению, было множество писем, оставленных Генри.
Пролистывая их, я понимала, сколько сообщений я уже успела пропустить. Он писал чуть ли не ежедневно, рассказывая мне о своей рутине, будто так и знал, что я почти не открываю электронную почту. Более того, по каким-то причинам его аккаунт был добавлен в папку «СПАМ» в телефоне, однако я не замечала это ранее. Теперь мне стало ясно, почему оповещения не приходили даже при таком количестве получаемых электронных писем. В социальных сетях по-прежнему глухо. Похоже, он знал, куда стоит писать, чтобы только удовлетворять своё «эго». Я знала, что это нужно заканчивать, однако мне хотелось прочесть то, что он уже успел отправить.
Это были короткие сообщения без особого смысла. Он просто, как и раньше, вкратце говорил о том, что у него всё в порядке и ставил точку. Словно хотел думать о том, что мне не безразлична его теперешняя жизнь. Здесь была и фотография той самой Луизы с ее огромным животом и той же подписью, как я видела в его профиле. Похоже, он оправлял мне её ещё до публикации.
«Разве мне это важно?» — спрашивала себя я и дальше продолжала читать его сообщение.
Там было написано о том, что он любит. Любит этого ребенка. Даже если он вовсе от другой женщины. Генри писал о том, что всё равно не сможет оставить малыша, даже если я смогу когда-либо простить его. Он практически в каждой строчке повторял те же самые слова: