6.

Завтра главы не будет, поэтому ловите сегодня!

___

Прошло уже несколько недель с того самого вечера, когда он впервые довёл её до дома. Времени вроде бы прошло не так много, но всё будто сдвинулось. Незаметно, медленно, но ощутимо. Как плотно закрытая дверь, которая вдруг стала приоткрываться — и оттуда тянуло холодом, неизвестностью, и чем-то странно завораживающим.

С каждым днём между ними будто бы образовывалась тонкая, едва уловимая нить — невидимая, неосязаемая, но всё же настоящая. Хаын не знала, как это объяснить, да и не пыталась. Слишком сложно было разобраться в собственных ощущениях, когда они так резко сменяли друг друга: от злости до тревоги, от настороженности до неуместной теплоты, от страха — до странной тяги, которую она никак не могла заглушить.

Они не стали друзьями. Не стали парой. Не стали кем-то, о ком шепчутся за спиной. Просто теперь он был — рядом. Почти каждый день. Иногда молча. Иногда с редкими, отрывистыми фразами. Иногда — просто его взгляд. Но он был. Всегда неподалёку.

По выходным, если не шёл дождь, он дожидался её у поворота возле продуктового. Ни разу не писал, не звал, не просил. Он просто стоял, будто знал, что она придёт. А она — приходила. Поначалу злилась на себя, проклинала это непонятное чувство в груди, но всё равно надевала куртку, закидывала капюшон и выходила.

Они бродили без цели: то по окраине парка, то по улице со старыми магазинами, иногда — просто сидели на скамейке у речки, слушая, как где-то вдалеке кричат чайки и шумит вода. Он редко говорил первым, а она не знала, с чего начинать, поэтому разговоры выходили скомканными, хаотичными, иногда почти неловкими. Но чем дальше, тем больше в этом молчании было чего-то своего. Покойного. Настоящего.

В школе всё было иначе. И заметно.

Теперь Хаын больше никто не дёргал, не задевал плечом в коридоре, не отпускал неприятных шуточек. Некоторые ученики, даже те, кто прежде презрительно фыркал в её сторону, теперь будто бы не замечали её вовсе. Остальные — сторонились. А были и такие, кто просто уступал дорогу, едва завидев её.

Это происходило не резко, но уверенно. Как будто кто-то незримо начертил вокруг неё границу, за которую никто не смел переступать. И все понимали, чья это граница.

На обедах он всегда оказывался с ней за одним столом. Остальные ученики, кто сидел с ней раньше, поспешно собирали подносы, даже не объясняясь. Они просто уходили, как только появлялся Пи Хануль.

Он не задавал вопросов. Не делал громких заявлений. Просто садился. Тихо ел. Изредка бросал в её сторону взгляд. Никогда не навязчивый. Скорее изучающий, почти хищный в своей спокойной неподвижности.

И она — ела тоже. Молча. Прислушиваясь к собственному дыханию, к тому, как учащается пульс, когда он рядом. Она пыталась не смотреть. Делала вид, что ей всё равно. Но это было ложью. И она знала это лучше всех.

Хаын чувствовала, как внутри что-то начинает трещать. Как будто весь её привычный мир — серый, безопасный, правильный — вдруг стал хрупким. Стены треснули. Воздух стал другим. Плотным, как в грозу.

Она продолжала ходить на подработку. Работала тихо, не вступала в разговоры, кланялась покупателям, принимала деньги, складывала товар. После смены — домой. Но иногда ноги сами вели её в знакомую сторону. К тому самому парку. И каждый раз она убеждала себя, что просто проходит мимо. Но всякий раз, когда замечала его на скамейке, сердце замирало.

Хануль не удивлялся, когда она садилась рядом. Не задавал вопросов. Молчал. И она — молчала тоже. Но в этой тишине было больше, чем в сотне чужих слов.

Бабушка не задавала лишних вопросов. Отец же старался чаще быть дома, но за ужином иногда поглядывал на неё с лёгкой тревогой в глазах. Он, возможно, догадывался. Но больше не говорил о нем. А она — не признавалась.

Все в школе теперь знали, с кем теперь связана Хаын. И этого было достаточно.

Это не было любовью. И уж точно не было дружбой. Это было похоже на зыбкое, пугающее притяжение, где каждое движение — шаг в неизвестность. Она не понимала, что ждёт впереди. Но была уверена в одном: всё стало другим. И обратного пути уже не было.

***

Обеденный звонок прогремел по школе, как всегда — внезапно и раздражающе громко. Ученики гурьбой хлынули в коридоры, спеша занять свои обычные места в столовой. Кто-то переговаривался, кто-то смеялся, кто-то толкался в спешке. Хаын же осталась сидеть за партой, наблюдая, как класс постепенно пустеет.

Она не чувствовала голода. Точнее, чувствовала, но как-то вскользь, как ощущение в боку после бега. Просто слабое напоминание о потребности. Всё остальное — мысли, уставшие глаза, оседание тревоги где-то под рёбрами — было куда важнее.

Хаын поднялась не спеша. Сумку не брала — только аккуратно взяла в руки знакомую коробочку с маленькой сладостью, оставленной тем же утром. Сегодня это был мягкий пирожок с каштановой начинкой. Один из тех, что она упоминала вскользь пару недель назад во время их странного разговора. Она тогда даже не заметила, что Хануль слушает. А он, видимо, слушал.

Она не направилась в столовую. Вместо этого, почти на автомате, поднялась по лестнице на верхний этаж, туда, где старая дверь с тугой ручкой вела на крышу. К удивлению, замок не был закрыт.

На крыше было тихо. Солнце пробивалось сквозь лёгкую дымку, оставляя мягкое тепло на её лице. Ветер трепал волосы, обвивал запястья. Где-то внизу, на школьном дворе, слышались голоса, но здесь, наверху, казалось, всё было отдельно. Мир отступил.

Хаын нашла край парапета — не слишком опасный, просто удобный, с широким бетонным выступом — и присела, вытянув ноги. Коробочку положила рядом. Откинула волосы за плечи, немного прищурилась от света и, наконец, развернула упаковку. Внутри были два аккуратных пирожка, каждый в маленькой бумажной гильзе. Хаын взяла один, поднесла ко рту, откусила. Сладость растеклась по языку, мягкая, нежная, с тонким привкусом каштана.

И тогда, почти беззвучно, за спиной раздался голос:

— Ты воровка.

Хаын вздрогнула и обернулась. Пи Хануль стоял у двери, облокотившись на стену. Ветер немного растрепал его волосы, взгляд был всё такой же — спокойный, внимательный, с оттенком неясной насмешки. Она даже не услышала, как он открыл дверь.

— Что? — выдохнула она, прикрывая рот ладонью.

Он подошёл ближе и сел рядом, оставив между ними чуть больше ладони расстояния. Кинул короткий взгляд на коробочку и добавил:

— Это должно было быть моим обедом.

Хаын медленно проглотила сладость и пожала плечами:

— Твои жертвы сами выбирают, принять ли подачку. Я приняла. Добровольно.

Он усмехнулся, но ничего не сказал.

Некоторое время они сидели молча. Ветер прошелестел по крыше. Внизу звенел школьный звонок. Кто-то играл в футбол на площадке. А здесь, наверху, будто не существовало времени.

— Почему ты здесь? — спросила она, не глядя на него.

— Я мог бы задать тот же вопрос, — ответил он.

— Не хотела столовой. Не хотела людей.

— И всё равно взяла еду, — усмехнулся он.

— Потому что она вкусная, — ответила Хаын, снова откусив кусочек.

Она чувствовала, как он смотрит. Не в лоб, не слишком навязчиво, но пристально. Как будто пытался понять, что у неё внутри.

— Ты не боишься меня? — спросил он, внезапно и спокойно.

Хаын медленно поставила коробочку обратно и посмотрела на него. В его голосе не было насмешки, только тихая, почти искренняя заинтересованность.

— Боюсь, — честно ответила она. — Иногда.

— И всё равно сидишь здесь.

— Всё равно, — кивнула она.

Хануль откинулся на руки, глядя в небо. Ветер снова прошелестел по крыше. Хаын тоже подняла взгляд вверх. Небо было чистым, только у горизонта скапливались лёгкие облака.

— Почему ты делаешь это? — спросила она вдруг. — Эти сладости. Взгляды. Почему ты просто не оставишь меня в покое?

Он не ответил сразу. Потом тихо сказал:

— Потому что ты — настоящая. Ты не притворяешься. Не кричишь. Не бьёшь. Не врёшь.

Она повернула к нему голову. Лицо Хануля оставалось спокойным, но в голосе чувствовалась неуверенность, которую он явно пытался скрыть.

— И ты... не смотришь на меня, как на чудовище, — добавил он. — Не так, как все остальные.

Хаын не знала, что ответить. Что вообще можно было сказать? Что она всё ещё помнит тот вечер, когда он просто молча сел рядом, пока она дрожала от страха? Что он мог быть ужасен, жесток, опасен — и всё равно не чувствовался таким рядом с ней?

Она только тихо выдохнула:

— А если ты действительно чудовище?

— Тогда ты сумасшедшая, — спокойно сказал он, — потому что сидишь рядом.

Они замолчали снова. Хаын положила руку на бетонный край крыши, и, спустя секунду, его пальцы легли рядом. Не коснулись. Просто рядом. Но от этого едва уловимого почти-прикосновения внутри что-то дрогнуло.

И, впервые за долгое время, она не чувствовала себя одинокой.

***

Утро выдалось неожиданно солнечным. Лучи света пробивались сквозь щели между занавесками, ложась на пол комнаты. Всё было как всегда: мягкий звон чайника на кухне, шорох шагов бабушки, шелест газеты. Хаын поднялась с кровати и на автомате начала одеваться, когда услышала голос отца из кухни. Он звучал иначе — громче, бодрее, почти радостно.

— Мама, ты не представляешь, — говорил он, — они позвонили вчера. Сказали, что рассмотрели старое заявление и приняли решение. Вернуть меня. На ту же должность. Следователь районной прокуратуры.

Хаын застыла на месте.

— Это чудо, — сказала бабушка. — Вот увидишь, всё наладится, сынок. Мы выкарабкаемся. Только держись за работу, не отпускай.

Отец усмехнулся, коротко, с какой-то юношеской лёгкостью:

— Я думал, всё — конец. А тут... всё как будто бы снова на своих местах.

На своих местах? — эхом отозвалось в голове Хаын.

Всё было не так. Всё не могло быть просто так. Не в этом мире. Не после того, что с ними произошло. Отца вычеркнули, заткнули, выжали досуха. А теперь — что? Вернули просто потому, что "рассмотрели повторно"?

Нет.

Это не было совпадением. Ни в этой жизни. Ни в этой реальности.

И она знала, кто за этим стоял.

***

Парк, всё тот же. Ветви деревьев слегка раскачивались на ветру, проблески света скользили по скамейкам. Он сидел на обычном месте — с прямой спиной, руки в карманах, лицо спокойное. Как будто ничего не произошло.

Он знал, что она придёт. Он всегда знал.

Хаын стояла перед ним молча. Несколько долгих секунд. Внутри всё кипело. Ноги налились тяжестью, а сердце — злостью.

— Ты думаешь, я не пойму? — голос дрожал, но не от страха. От сдерживаемых эмоций.

Пи Хануль поднял глаза. Молча. Его взгляд, как всегда, был тихим. Почти безразличным. И в этом было что-то особенно болезненное.

— Он радуется, — продолжила Хаын. — Думает, что всё само собой. А я не глупая. Я вижу, как работает твой мир. Ты просто щёлкнул пальцами, да?

Он не ответил.

— Ты думаешь, что я приму это? Что буду тебе благодарна?

Хаын шагнула ближе. Ветер тронул её волосы, а пальцы сжались в кулаки.

— Ты никогда не спрашиваешь. Просто делаешь. Влезаешь, подминаешь, расставляешь всё по-своему.

Хануль всё ещё молчал.

— Мне не нужны твои подачки, — прошептала она. — Ни должности. Ни сладости. Ни этих жалких попыток быть кем-то в моей жизни.

Молчание и только лёгкий кивок, будто он услышал.

— Скажи хоть что-то, — сорвалось у неё. — Оправдайся. Объясни. Или хотя бы соври, что не ты.

Хануль медленно вдохнул, опустив взгляд:

— А ты хочешь, чтобы это был не я?

Всё.

Этого было достаточно.

Щёчка его лица отозвалась звонким, резким звуком. Хаын ударила резко, быстро — как если бы хотела стереть всё, что между ними было. Всё тепло, все взгляды, касания. Всё, что начало рождаться — и что она теперь ненавидела за это.

Он не пошевелился. Только повернул голову обратно и взглянул на неё. Глаза не потемнели. Он не рассердился. Он просто смотрел.

— Ты закончила?

— Нет, — сказала она. Голос дрогнул. — Я хочу, чтобы ты больше не влезал в мою жизнь. Ни в неё, ни в жизни моих близких. Хочешь быть монстром? Будь. Но подальше от меня.

Он кивнул. Один раз. Коротко.

— Если это всё...

— Всё, — перебила она. — Надеюсь, навсегда.

Она развернулась. И пошла прочь.

Сначала шаг был быстрым. Почти бег. Потом — чуть медленнее. Когда прошла через аллею и оказалась у дороги, то остановилась. Вдохнула. Глубоко.

Ей казалось, что ей станет легче.

Но не стало.

Потому что в груди осталось не злость. Даже не обида. Осталась пустота. Та, которую она сама же вырезала собственными словами.

***

Дома отец продолжал суетиться — звонил кому-то, заполнял бумаги, вытащил даже свой старый костюм, от которого пахло нафталином и прошлой жизнью. Бабушка хлопотала на кухне, достала даже их редкое лакомство — пирог с фасолью. Всё вдруг будто вернулось к жизни. В их доме снова был свет. Будто бы.

Хаын молча прошла в свою комнату. Закрыла дверь. Спиной прислонилась к ней и скользнула вниз. Руки обвились вокруг колен. Голова опустилась.

— Чего ты хотела? — тихо прошептала себе. — Чтобы он не вмешивался? Он и не будет. Больше никогда.

И только теперь она поняла: Это был не просто удар. Это была точка.

И её поставила она сама.