35. Клетка из черного золота

музыкальная рекомендация ( SAY PLEASE -Kim Dracula)

pov's Tom

Мне было абсолютно, сука, похуй на то, что левая рука превратилась в ебучий кусок гниющего мяса, пульсирующий ядовитым синюшным огнем. Врачи в этой всратой варшавской больнице что-то лепетали про ампутацию, про то, что сыворотка подействовала наполовину, и нужен суточный стационар под капельницами. Твари. Олухи. Я вырвал иглу из вены вместе с куском собственной кожи, оставив их тонуть в луже крови Ганса, и просто ушел. Потому что когда моя вещь решает, что она может бегать от меня по всей Европе, физическая боль блокируется наглухо. Остается только ледяной, расчетливый, кристально чистый кайф охотника.

И вот я стою на этой Богом забытой польской трассе. Вокруг - темнота, мертвый холод и глухой рокот заведенных движков моих внедорожников. Фольксваген этого недоноска Тео вмят в обочину, а сам он валяется у моих ног, захлебываясь собственными зубами и багровой пеной. Его сопли смешались с грязью и кровью, и этот звук - сухое, свистящее хрипение из разорванного горла - доставлял мне почти физическое удовольствие.

​Но мой взгляд был прикован к ней. К моему мелкому, оборзевшему мышонку.

​Элиза стояла на коленях, зажатая в тиски пальцами моих парней. Ее лицо было перемазано грязью, глаза опухли от слез, а в зрачках отражался свет фар. Но вместо того, чтобы скулить и лизать мои сапоги, эта мелкая сучка умудрилась оскалиться. Она выплюнула мне прямо в лицо свои дешевые, пафосные обвинения. «Чудовище... Мразь... Покажи, какой ты сильный...»

Я смотрел на нее сверху вниз, чувствуя, как внутри, пониже живота, начинает разливаться тяжелое, темное тепло. Этот сучий характер. Эта тупая, ничем не подкрепленная дерзость. Два месяца свободы в Варшаве окончательно стерли из ее башки память о том, кто здесь хозяин. Она думала, что ее слова меня ранят? Что ее ненависть имеет хоть какой-то ебучий вес?

​Я медленно наклонился, схватил ее за подбородок так, что кости затрещали, и приблизил свое лицо к ее уху.

​- Слышишь меня, блять? Ты только что подписала приговор своей тишине, - мой голос был тихим, ровным, почти ласковым, но от каждого слова воздух вокруг нас, казалось, покрывался коркой льда. - Ты думаешь, твоя гордость меня задевает? Да мне поебать, Элиза. Ты можешь ненавидеть меня до конца своих дней, можешь проклинать мое имя в своих молитвах, но ты будешь делать это раком в моей постели. Ты отдашь мне всё, что пообещала ради этого хрипящего куска говна. Каждую секунду твоей никчемной жизни я теперь заберу себе.