33.Пепел и чешуя

музыкальная рекомендация ( Mein Herz Brennt - Rammstein)

pov's Tom

​- Как это, блять, произошло? - мой голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но от этого звука четверо моих охранников, стоявших у стены реанимационного отделения, одновременно вжали головы в плечи.

​В палате пахло медикаментами, спиртом и свежей кровью. Я сидел на краю больничной койки, полностью проигнорировав протесты польских врачей. Левая рука, куда вонзила свои клыки чешуйчатая мразь, распухла до локтя, налилась мертвенно-синим цветом и горела так, словно её сунули в доменную печь. Яд успели откачать в последнюю минуту, но остаточная боль была дикой, парализующей. Мне было похуй. Абсолютно насрать на руку, на врачей и на долбаную гангрену. Внутри меня выжигало органы другое бешенство.

​Элиза сбежала. Снова. Мой маленький, грёбаный мышонок испарился из-под самого носа моих псов, пока я валялся на этой койке с капельницей в вене.

​Я медленно поднялся, с мясом вырывая иглу из правой руки. Кровь брызнула на белую кафельную плитку пола. Глава варшавской безопасности, Ганс - тот самый ублюдок, которому я лично, засыпая от действия яда, приказал не спускать с неё глаз - стоял передо мной, бледный как мел, и его колени откровенно тряслись.

​- Б-босс... мы отвлеклись на оформление документов с полицией... она ушла через правое крыло... - заикаясь, выдавил он, глядя куда-то мне в грудь.

​- Ты отвлекся? - я сделал шаг вперёд. Мои брейды качнулись, пирсинг на прокушенной губе окрасился свежей каплей крови. - Ты отвлекся, когда на кону стояла моя вещь?

​В следующую долю секунды я здоровой правой рукой выхватил пистолет из кобуры стоявшего рядом бойца и, не колеблясь ни мгновения, в упор разрядил всю обойму Гансу в грудь.

​Бах! Бах! Бах! Бах!

​Глухие, оглушительные хлопки в замкнутом пространстве палаты смешались со звоном разбитого стекла. Ганс с открытым от изумления ртом рухнул назад, его тело тяжело осело на пол, пачкая стену багровыми полосами. Он сдох до того, как успел понять, что произошло. Остальные охранники даже не шелохнулись, застыв как статуи. Они знали правила: за предательство или тупость у меня один приговор.

​Я отшвырнул пустой ствол прямо в лужу крови у моих ног и тяжело, шумно выдохнул сквозь зубы. Рука отозвалась новой вспышкой пульсирующей боли, но этот физический ад только подпитывал мою ярость, делая её идеальной, чистой и направленной.